Новопесковский (Ново-Песковский) концлагерь

Адрес: г. Москва, Смоленская наб., д. 10 (Ново-Песковский пер. (пр.), д. 5)

Крупнейший из московских концлагерей, с осени 1919 года — центральный распределитель заключенных. С ликвидацией московских концлагерей весной 1923 года Новопесковский был переименован в арестный дом. Управление принудработ предлагало сделать его «домом краткосрочного заключения». Вместе с другими арестными домами был закрыт в 1924 году.

Лагерь «близ Смоленского рынка» (официальный адрес лагеря)
Место на карте

Новопесковский концлагерь был открыт 1 мая 1919 года (ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 1б. Л. 13) по адресу: Ново-Песковский переулок или проезд, 5, недалеко от угла Проточного и Большого Ново-Песковского переулка. Сейчас на этом месте расположено посольство Великобритании. С 1914 года по адресу Проточный, д. 9 находился арестный уездный дом («Вся Москва. Адресная и справочная книга на 1917 год». С. 33), но его помещения концентрационным лагерем не использовались. Владимир Хесин в своих «Записках» пишет о мебельной фабрике Шмидта, занимавшей это здание в прошлом. Эта информация подтверждается сообщениями о больших помещениях одного из зданий лагеря, но в списке домовладений нет домовладения Шмидта/Шмита, а его мебельная фабрика находилась на Нижне-Прудовой улице.

3 ноября 1920 года с целью «расширения Новопесковского распределителя» вышло постановление о присоединении к нему трехэтажного дома с прилегающим двухэтажным корпусом, расположенного в Ново-Песковском переулке смежно с Новопесковским распределителем, «с коим указанный дом может иметь общий двор, общую ограду и охрану. <…> В настоящее время в этом доме проживают около 200 человек, из коих 56 старух, не занятых трудом, состоящих на иждивении собеза, 47 инвалидов, по слухам, занимающихся спекуляцией, и свыше 100 туберкулезных больных, находящихся на иждивении разных государственных учреждений» (ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 25. Л. 10, 37). Дом был присоединен; состав его жильцов говорит о том, что это дом № 3 по Большому Ново-Песковскому переулку, в котором в 1917 году находились: «общежитие для престарелых женщин (на 80 чел), <…> дом дешевых квартир им. С.Т. Морозова и убежище для увечных воинов и их семей А. и И. Коншиных (на 40 семей)» («Вся Москва 1917». 8-я (4 араб.) пагинация. С. 882), а дом им. Морозова был построен в бывшем владении Волкова, находившемся по этому адресу (Журналы Московской городской думы за 1914 год. М., 1915. С. 188).

Распределитель. Комендант Безфамильный

19 сентября 1919 года комендантом лагеря был назначен Анатолий Наумович Стеклов. Судя по его дальнейшей работе, он был и одним из его организаторов. Уже 22 сентября 1919 года он «командирован в Оренбург для организации лагеря». С 10 июня 1920 года «для ревизии лагерей» Стеклов отправился в Уральск, Самару, Симбирск, Казань, Нижний Новгород и Владимир. 16 сентября того же 1920 года «для постановки дела в лагерях» — командируется в Харьков. Затем 4 августа 1921 года «как не вернувшийся из командировки и прекративший связь с ГУПР» Стеклов уволен. Следующее появление его в Москве отмечено 10 августа 1922 года, когда он получает процитированную выше справку в управлении принудительных работ (ГАРФ. Ф. Р393. Оп. 89. Д. 161. Л. 432). Видимо, после того как Стеклов был отправлен в командировку, лагерь возглавил Василий Иванович Безфамильный. С ним во многом связано исключительное положение Новопесковского лагеря среди московских мест заключения.

Лагерь имеет значение распределителя, в который поступают арестованные из разных мест и учреждений, с тем чтобы быть направленными далее в другие лагеря, сообразуясь со свойством совершенных ими преступлений, с продолжительностью сроков наказаний и т. п. Ввиду этого, согласно приказу по Отделу принуд. работ от 26 октября 1919 года за № 26, на Новопесковский распределительный лагерь возложена обязанность принимать арестованных круглые сутки. В соотв. с указанными условиями определилась вся жизнь лагеря, выражающаяся в непрекращающемся приливе и отливе лишенного свободы населения. Потребовалась постоянная напряженная работа администрации, и в особенности канцелярии (! —  Е. Н.) лагеря.
9 января 1920 года, доклад в Управление концентрационными лагерями
ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 1б, Л. 13

Безфамильный договорился о ведении делопроизводства с несколькими заключенными, которые и учредили систему учета «лишенного свободы населения». «Помощником делопроизводителя был назначен тов. обер-прокурора Христианович, я лично (В. Хесин) принял отдел регистрации, тов. председателя Псковского окружного суда Харитоновский и член Петроградского окружного суда Устимович получили должности столоначальников, г-жи Растопчина и Августинович и княжна Шаховская стали переписчицами на машинах» (подробнее об этом и пр. ниже, в мемуарах В. Хесина).

8 марта 1920 года комендант был осужден «за дискредитацию власти и содействие побегам», но регистрационная система продолжала работать.

22 сентября 1920 года лагерь был переименован в Новопесковский распределитель,

с тем чтобы всех осужденных, подлежащих заключению в концентрационные лагеря, не исключая женщин, направлять только в этот распределитель, откуда, по отбытии двухнедельного установленного карантина, по указаниям учетно-распределительного П/О будут направляться в другие лагеря, подведомственные управлению, в зависимости от срока отбываемого наказания и наличия свободных мест.
По отбытии карантинного срока одновременно с распределением заключенных по лагерям Новопесковским распределителем высылаются в учетно-распределительный П/О регистрационные карточки установленного образца с указанием места назначения выбывших заключенных для соответствующего учета, коменданту распределителя принять соответствующие меры к отдельному содержанию мужчин и женщин.
Приказ № 44 от 22 сентября 1920 года

…При поступлении заключенных в распределитель последним составляется три экземпляра регистрационных карточек установленного образца на каждого заключенного, причем все графы карточек должны быть обязательно заполненными согласно имеющихся документальных данных, а не со слов заключенных, и заверены комендантом распределителя.
Приказ № 47 от 23 октября сего года <1920>
ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 2а. Л. 31, 35

В это время комендантом лагеря был Георгий Сергеевич Стрелков, но упомянутые в приказах регистрационные карточки — это, судя по всему, «американская система», которая была введена заключенными юристами и названа «системой тов. Безфамильного».

В сентябре 1921 года по-прежнему «Новопесковский лагерь является лагерем-распределителем, в который направляются подлежащие заключению при первоначальном исполнении над ними приговоров судебных и административных органов, из которого они, по установленном выдержании и карантине, направляются в лагеря постоянного назначения для дальнейшего несения наказания и использования их труда» (приказ от 22 сентября 1921 года. Там же. Л. 77).

Подробные выписки из упомянутых приказов 1920–1921 годов

Преемник Безфамильного рукой сотрудника «старорежимной» канцелярии (? — Е.Н.) указывает на противодействие правильному ведению учета, которое оказывает комендант Брестской больницы.

Я встречаю часто препятствия, устранить которые своею властью не в состоянии. Одним из основных препятствий, нарушающим в корне важный в распределителе регистрационный аппарат, является образ действий коменданта Брестской больницы. <…> из больницы выписываются выздоровевшие арестованные, о чем лагерь узнает лишь несколько месяцев спустя, случайно сделав о таком лице запрос. Комендант же, выписывая заключенного, не считает нужным просить о присылке конвоя, ни препроводить его в лагерь собственными средствами, ни даже сообщить об этом. В результате такой заключенный, не отбыв срока наказания, оказывается на свободе, а лагерь продолжает его числить на учете среди больных, находящихся в госпитале. Такая же путница в регистрации арестованных происходит вследствие молчания больницы об умерших, которые несколько месяцев не снимаются с учета. Выздоровевшие заключенные работают в больнице в качестве конторщиков, курьеров, братьев милосердия, часовщиков, слесарей и т. п. В нарушении таких арестованных не только нарушаются правила регистрации, но, что еще хуже, окончательно спутываются расчеты по заработной плате, так как, узнавая об этих случаях много времени спустя, приходится восстанавливать задним числом целый ряд данных. Если к описанному присовокупить еще факты засылки выздоровевших арестованных не по лагерям, откуда они прибыли, или выдачи им на руки бумаг, с которыми они должны без конвоя явиться в место заключения, то будет совершенно ясна картина нетерпимых беспорядков Брестской больницы, отражающихся серьезным ущербом на деле регистрации заключенных в лагерях. Доводя об изложенном до вашего сведения, прошу оказать возможное содействие к устранению на будущее время повторения упомянутых отрицательных явлений, допускаемых комендантом Брестского госпиталя.
(подпись: БФ)
Доклад коменданта Федорова (?). 18 мая 1920 года
ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 34. Л. 27

Дом на углу Проточного и Большого Ново-Песковского переулков. Это трехэтажное здание находится в том месте, где располагался лагерь
Письмо 1919 года

Среди заключенных, которых привезли из Петрограда в Москву летом 1919 года, был Сергей Михайлович Люблинский.

Москва 2/VII 19 г. Вторник.
Дорогие мои деточки!
Сегодня пять недель, как нас разлучили, и все еще не знаю, когда Господь приведет нас быть вместе. Как видно, не очень-то торопятся разбираться в наших нуждах. Творят новую жизнь говорят, а про нас, как бывших людей, и забыли! Одна лишь мамочка, да т. Соня не покладая рук хлопочут и заботятся обо мне, но к сожалению пока результатов не видать, все обещают! А вы, дорогие, изнываете вдали без мамы и меня. Не теряйте надежды, на мое скорое возвращение к Вам, ибо и я еще не потерял ее, т/к справедливость должна восторжествовать в конце концов и как только доберутся до моих дел, признают меня свободным, как по ошибке взятым в заложники и не представляющим никакой ценности для них.
Письмо полученное Вами через солдата на всякий случай сохраните и если почему-либо Маме придется уехать к Вам одной, без меня, то передайте ей это письмо. Как мне и ей не хочется уезжать к Вам одной, но мне жаль Вас и боюсь, чтобы Вы не очутились на долгое время отрезанными от нас обоих, а потому буду настаивать, чтобы Мама уехала к Вам. Здесь условия заключения куда лучше, чем в Петрограде. Если условия не изменятся к худшему, то можно сказать, сносные. Дают возможность дышать воздухом почти целый день, а погода, пока, очень благоприятствует. За чистотою соблюдаем сами. Разрешают даже, почти ежедневно, кто хочет купаться пойти, конечно с конвойным, имеется собст. еженед. баня, а в казармах моются утром и вечером все вместе тщательно. Кормят тоже значительно лучше чем в Петрограде.
Но мне и здесь не приходилось пользоваться их обедами и ужинами, т/к Мама ежедневно мне приносит пищи вдоволь. — Обещали и книги дать для чтения. Но чтение все еще в голову не лезет. Ежедневные новые впечатления: привозят все вновь, почти таких же невинных, как мы, к нам, а от нас частями перевозят по разным Концентрационным Лагерям. В казарме читать нельзя что шум большой стоит, а на свободе, то есть, на небольшом дворе все толпятся, все делятся впечатлениями, ходят, гуляют и опять читать не приходится. Скажу больше, даже письма писать и то нет расположения. Не знаю не есть ли уже это тюремная апатия ко всему внешнему миру, или только временное нахождение себя что называется не в своей тарелке?! Не знаю!
Дорогие мои деточки. Пишите мне письма по адресу: Москва, Смоленский рынок, Протечная, Ново-Песковский Проезд Концентрационный Лагерь № 5. С. М. Люблинскому. Тогда только пишите то что цензурно, а то через Берточку. Сердечно кланяюсь и целую Маню, Леночку, Ионас, Семен, Игнату с детьми Соседей дорогих и их Родных. Передайте мой адрес А. А. и пусть напишет мне письмо, если подробное по адресу Берты, а то по означенному на верху адресу. Целую Вас мои милые и обнимаю Вас крепко прижав к своему сердцу мысленно пока и благословляю Вас и прошу быть хорошими.
Ваш Папа

Через неделю, 10 июля, Люблинский пишет детям: «Наконец, Господь привел вновь мне с Вами завести переписку на свободе!» (журнал П.В. Герасименко). Описанное им относительное благополучие лагерной жизни связано не только с адресатами, но и с тем, что, как отмечено Хесиным, который, как и Люблинский, в начале лета 1919 года был отправлен из Петрограда в Новопесковский лагерь, жизнь заключенных, получавших передачи с продуктами и не получавших их, различалась очень сильно.

Сергей Михайлович Люблинский. Фото: семейный архив П.В. Герасименко

Сергей Михайлович Люблинский, 1924(?) год

Сергей Михайлович Люблинский, до крещения Соломон Нахимович (? — не позднее 1928), охтенский купец второй гильдии из семьи выходцев из Люблина, отсюда и фамилия, взятая при крещении, владел в Петербурге землеустроительной компанией, занимавшейся осушением и намыванием земли. Его «земснаряды» были названы именами жены и дочерей. Семье Люблинского принадлежал третий этаж дома № 2 на Большом проспекте Петроградской стороны. Письмо написано карандашом на сложенном пополам листе бумаги in quarto и ​адресовано в Петроград детям: Владимиру (1903 г.р.), будущему историку и книговеду, Вере (1905 г.р.) и Татьяне (1907 г.р.). Мама — жена корреспондента Анна (Анна-Стефания) Лауфер, а Берта, Маня, Ионас — его сестры и брат. Документ из семейного архива опубликован правнуком С.М. Люблинского П.В. Герасименко.

Тиф и Зильбер

В мемуарах Хесина врачи не упоминаются. «Кроме голода, еще два бича большевизма быстро уменьшили наши ряды: сыпной и расстрелы. О том, чтобы отделять тифозных больных от здоровых, не могло быть и речи, так как за полным отсутствием врачебной помощи некому было устанавливать наличность больных, и только утром при первой перекличке стража подбирала с носилок арестантов, подлежащих "исключению из списков"».

Можно предположить, что ситуация с медицинской помощью в 1920 году начала меняться, даже учитывая естественное желание чиновников представить положение лучше, чем оно было. В рапорте от 29 ноября 1920 года комендант Стрелков пишет: «…доношу, что заключенных внутри лагеря обслуживает врач Зильбер (Лев Александрович, бактериолог, искавший лечение тифа, в 1920 году приехал в Москву), заведующий лазаретом лагеря и производящий прием в амбулатории, и зубной врач Шопова-Никитина, производящая прием в зубоврачебном кабинете лагеря» (Шопова-Никитина Вера Конст., зубн. врач. Уг. 1-го Смоленского и Шубинского п., 2/3, кв. 7. «Вся Москва» 1927).

Юрий Тынянов, Лев Зильбер, Борис Михайлов – студенты Петербургского университета. 1913 г.
«Можно содержать...»

Количество заключенных крупнейшего в 1920-е годы московского концлагеря менялось: вначале 300–400 человек, затем — «более чем 500». С 1 мая 1919 по 1 января 1920 года через лагерь прошло 5797 заключенных. Из них 290 человек были освобождены, 169 бежали из лагеря, 344 — с работ вне лагеря и 6 человек умерли (Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 1б, Л. 13).

По данным на 18 сентября 1921 года, численность заключенных лагеря — 556 мужчин, 581 женщина, 130 женщин в командировке (то есть прикреплены к лагерю, но отправлены на принудительные работы в другие места).

18 октября 1921 года инспекция установила, что в 100 камерах можно содержать 800 здоровых заключенных (Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 32. Л. 126, 133). В действительности заключенных всегда было больше установленного. 1 октября 1921 года при проверке «налицо оказалось 933 человека». В это время в лагере были сапожная, портновская и прачечная мастерские (Там же. Д. 33. Л. 148, 319 об.).

«На 13 января 1922 года.
Мужчин. Прикрепленных 80 чел., тамбовцев 373 чел., венгерцев 8 чел., сартов 8 чел., до обмена с Польшей 3 чел., подлежащих освобождению в январе 5 чел., отбывающих карантин 46 чел., отбывших карантин 33 чел. Из них специалистов 15 чел., канцеляристов 12 чел., рабочих 6 чел. //// 556 чел.
Женщин. Прикрепленных 10 чел., отбывающих карантин 8 чел., до обмена с Польшей 1 чел., венгерка 1 чел., сартянка 1 чел., отбывших карантин 4 чел. // 25 чел. /// 581 чел.

Кроме того, состоит на довольствии находящихся в командировке 150 чел. // Всего на довольствии 731 чел. (Там же. Д. 39. Л. 1). Вне лагеря заключенные работали в том числе в Малом театре. В 1922 году «заключенный парикмахер» Николай Семенович Виноградов предлагал в доме № 3/14 (магазин № 4) по Смоленскому рынку открыть парикмахерскую (ГАРФ. Ф. Р393. Оп. 89. Д. 163. Л. 440–441).

Другой вид на дом на углу Проточного и Большого Ново-Песковского переулков. В подобном здании располагался лагерь

В июле 1922 года значительная часть заключенных покинула лагерь, так что освободился один из его флигелей. Главное управление принудработ «просит санкции на отвод этого флигеля под общежитие сотрудников главпринудработ» (ГАРФ. Ф. Р393. Оп. 89. Д. 161. Л. 424). Из-за того, что во флигеле открыли общежитие, или из-за проходившего в 1923 году ремонта число заключенных сократилось. В октябре 1923 года в лагере находилось 55 заключенных. За следующий год через него прошло 3304 человека, из которых 100 бежали. На октябрь 1924 года оставалось 79 человек (ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 2. Д. 101. Л. 102). После ремонта в лагере планировалось разместить 364 заключенных, для чего имелось 72 камеры без решеток на 380 коек. Из них 2 камеры по 5 коек, 6 камер по 11 коек, в подвале 4 карцера по 1 койке.

Второй и третий этажи корпуса занимали частные жильцы, «принимаются меры к их выселению». На этих этажах собирались разместить 350 заключенных.

При здании была пристройка с двумя камерами, на 30 человек каждая. В действующих помещениях на первом этаже трехэтажного здания на 100 штатных местах в 16 камерах содержалось от 185 до 216 заключенных.

В двух отдельных корпусах имелись огромные помещения для мастерских, бани, прачечной, театра, клуба и. т. д., но в этот период мастерские не работали.

Начальником Новопесковского, в это время уже арестного или ардома, в этот период был Иван Терентьевич Буданов (ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 2. Д. 102. Л. 2, 22, 22 об., 33, 51).

Тамбовцы

Помимо распределяемых заключенных, то есть тех, кого должны были отправить в другие концлагеря, в лагере содержались и прикрепленные. Среди прикрепленных заключенных лагеря были не только контрреволюционеры, но и осужденные по обычным уголовным статьям, о чем говорит одно из определений — «стационарный лагерь с содержанием рабочего элемента» (Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 2б. Л. 183).

Отдельную группу прикрепленных составляли «тамбовцы» — родственники, члены семей крестьян, подозревавшихся в участии в Антоновском мятеже в тамбовских деревнях, где, по указанию Тухачевского, активно применялась практика взятия заложников, и «поляки». В июле 1922 года в лагере находились «венгры» «по исполнению договора с венгерским правительством от июня 1921-го».

Участники тамбовского восстания

Краснопресненский райком РКП(б) препровождает при сем заявление секретаря ячейки Новопесковского лагеря с просьбой ознакомиться с правдивостью изложенного в настоящем заявлении 9 июня 1922 года.
Секретарю Краснопресненского райкома от ком. ячейки Новопесковского лагеря
31. 05. 22
Заявление
в нашем лагере сидит много заключенных тамбовских крестьян которые или некоторые по недоразумению по дезертирству и считаются так же которые по бандитизму… но большинство как выдно по своей темноте попали в лагерных стенах, где для советской власти принесут не пользу а вред потому что ихния хозяйства распадается дома работать некомуа каждый кусок хлеба дорого стоит для советской власти чтобы накормить несколько десятки тысяч лагерных дармоедов. Этот элемент как тамбовцы они совсем не вредные а жалкие существа которые выдно несомели оправдать себя момент своего обвинения и кроме того попали под жестокой кары тагда когда был чрезвычайный момент когда нельзя было разбираться как следует. Но я как член партии зоинтересован и постоянно наблюдающий за этими людьми могу только одну сказать что никто изних не против советской власти, чувствует и несет свое вину и главный наболевший вопрос для них является когда нас отпустит ведь пора сеять а дома работать некому. Полне естественно что главное стремление у этих людей есть мирный труд стремление поднять свои хозяйства и работать для власти для своих семейств.
Наблюдая за каждыми шагами ихней лагерной жизни жалко смотреть что эти люди безропотно босие раздетые безропотно исполняют все работы и никогда не слышно чтобы они обижались на советскую власть они вольно ходит город на разные заработки без надзора администрации работает везде и никогда не было случая побега. Эти тамбовцы служит у нас как конвой им ведь дают винтовку в руки и им доверяют вести всех важных преступников. Неужели же есть сдоровые умы у нас кто скажет что настоящий бандит получивший винтовку в руки не попользовался ли убить остальную стражу не убежал бы и отпустил бы остальных преступников. Во время конвоирования никогда нибыло побегов и Тамбовские крестьяне большинство бывшие красноармейцы и сторонники советской власти настоящее время заслуживающие названию бандита давну искупилисвое вину и теперь если только отпустили их домой они принесли бы громадную пользудля советской власти. Потому что все строительство нашего хозяйства основывается на хлеб на крестьянские на сельские хозяйства внимание советской власти есть основана на поднятию сельского и крестьянского хозяйства. Поэтому отпуская домой их советская власть может разщитывать на большую поддержку и кроме вреда которую эти люди никогда не может принести принесет громадную пользу.
P.S. Вопрос чрезвычайно важный вопрос нужно поднять и несчитаясь никакими трудностями нужну проводить в жизнь и назначить комиссию потому что дело подозрительное кажется есть приказ давно что нужно отпустить крестьян Тамбовцев но это может быть неиспользовано потому что от этого польза отдельным лицам а приказ может быть лежит под сукном это все нужно узнать. Это все нужно раскопать у нас имеется со стороны Тамбовцев все уже приготовлено много есть одобрении рекомендации из общества которые поручились как за честных людей. Прошу назначить представителей из райкома который мог бы познакомиться с этим делом и возбудить ходатайства а если будет злоупотребления привлеч законной ответсвенности.
Секретарь комячейки… подпись

27. 06. 22
.
Заведующему главным управлением общественных работ.
Заявление.
Довожу до вашего сведения, что после чтения моего доклада о процессе «партии эсеров» в Песковском (так) лагере 27 июня. Заключенный (тамбовцы) заявили о долгой задержке некоторых из них сверх срока и вообще выразили желание о досрочном освобождении. Не имея права вмешиваться во внутренний распорядок концлагеря, считаю своим долгом как член РКП(б) довести до вашего сведения о необходимости более близкого и внимательного подхода к заявлению осужденных крестьян — тамбовцев со стороны администрации концлагеря.
Лектор Стра? …
(Все сохранено.)
Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 39. Л. 213, 214, 214 об, 216, 235
 

В партийной ячейке Новопесковского лагеря состояли семеро членов партии и двое кандидатов. Всего в лагере в это время работали 59 человек (ЦГА Москвы. Ф. П69. Оп. 1. Д. 105. Л. 30 об.).

Театральный забор

После ареста Безфамильного в 1920 году лагерем последовательно заведуют: Федоров, Юрасов (уволен 17 августа 1920 года), Стрелков (назначен 17 июля 1920 года). До назначения, с мая 1919 года, Григорий Сергеевич Стрелков, 26-летний переплетчик из Рузы, был комиссаром и командиром продотряда № 481 в Екатеринославе (ГАРФ. Ф. Р5556. Оп. 3. Д. 1758). Не позднее января 1921 года лагерь возглавил Мицкевич И.К. (ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 25. Л. 73; Д. 33. Л. 133), а Стрелков стал помощником коменданта. В мае 1922 года эту должность занял Савицкий.

Забор

19 декабря 1921 года Мицкевич был арестован на 15 суток (за разрешение нескольким впоследствии сбежавшим заключенным покинуть территорию лагеря), при этом он должен был «трое суток ареста отбыть при Ивановском лагере без исправления служебных обязанностей, остальные 12 суток условно».

Комендант Мицкевич в свою очередь рапортует, что не справляется с охраной лагеря:

Принятый мною лагерь Новопесковский в отношении охраны надзора за ним состоит в чрезвычайно ненормальных условиях. Основным ограждением имеет тонкий дощатый забор вышиной три аршина, у которого при самом незначительном нажатии легко в течении нескольких минут вырвать любую доску… Есть полная возможность построить кирпичную стену в 4 аршина вышины и ½ аршина толщины из того материала, который можно взять из тех развалин здания на территории лагеря <…> отпустить 300 пудов — 60 бочек цементу. 600 мил. руб. Работа может быть выполнена в течении 1 ½ месяцев. И сократить на время постройки существующий деревянный забор, плотно оплетя его колючей проволокой.

Городская насосная станция на углу Проточного и Малого Ново-Песковского переулков. Примерно такой забор ограждал Новопесковский лагерь

Проверявший лагерь начальник охраны лагерей Филиппов в своем отчете живописует ничтожество охраны: «Дежурный привратник, у главных ворот лагеря надзиратель Орехов при подходивших к нему неизвестных четырех человек не спросил пропуска и не принял ни каких мер к ограждению себя и своего поста <…> совершенно свободно можно было снять привратника и дежурного у канцелярии, войти в лагерь и сделать все что угодно, вплоть до выпуска всех заключенных» и т. д.

Обвиненный в халатности Мицкевич отвечает, что «…вверенный мне лагерь поставлен в тяжелые условия. Трудно подобрать хороший состав надзирателей. <…> Неся усиленную службу, надзиратели находятся в очень плохом материальном положении».
И в свою очередь представляет картину разрухи:

Здания лагеря спешно требует ремонта, который, очевидно, не производился несколько лет, водяное и калориферное отопление требуют капитального ремонта… Лагерь освещен очень плохо. <…> почти нет электрических лампочек… облегчает побег. Не дает возможность проверить число людей в темноте, не поднимая их на ноги. <…> отпустить материал для сигнализации, чтобы установить прочную связь между постами, караульными помещениями и квартирами надзирателей. <…> одна лошадь и один полусломанный полок (телега с плоским настилом. — Прим. ред.) не могут надежно обслуживать лагерь, в котором временами скопляется больше 1000 человек. Перевозочные средства так недостаточны, что лагерь все время находится на краю краха, рискующим оказаться без продуктов или без фуража или без дров… Мастерские лагеря оборудованы крайне слабо, нет инструмента (сапожники работают своими), нет необходимых для работ материалов… особенно остро чувствуется отсутствие кузницы… Нар, столов, табуреток, скамеек недостаточное количество… В лагере почти нет замков. Ледника нет. Продовольственный склад нуждается в таре — мешках, бидонах и железной бочке. За отсутствием дров (их едва хватает один раз в день пищу для заключенных) стирка белье производится неаккуратно и редко, что вызывает гниение грязного белья. Кухня плохо оборудована и не обеспечена дровами… пища варилась один раз в день и не было кипятку. Нет… мясорубки, костедробилки. Куб неисправен. Канцелярия не имеет бумаги, чернильных перьев, карандашей. Бланок совершенно нет, приходится все графлять изнутри.
Комендант Новопесковского концраспределительного лагеря. 13 июня 1922. Г. Москва

Подробные выписки рапортов коменданта и начальника охраны, а также связанные с ними документы: ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 39. Л. 53, 202, 205, 206, 256, 257

В связи с упомянутым недостатком «перевозочных средств» (?) комендант не сдал мотоциклетку, за что в сентябре 1921 года получил строгий выговор (Д. 26. Л. 41). Через месяц комендант получил благодарность.

Театр

12 октября 1921 года коменданту лагеря тов. Мицкевичу, президиуму культпросвета и режиссеру была объявлена благодарность за постановку культпросветительской работы на должную высоту (Д. 26. Л. 40 об.).

Создание театра «в одном из свободных сараев» описано в мемуарах Хесина: «Граф Сечени и г. Воинов, бывший секретарь Вел. Князя Дмитрия Павловича, приняли на себя обязанности архитекторов-строителей нашего арестантского театра». Его постановки «в пользу голодающих» упоминаются в документах управления принудработ с 1919 года (ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 1а. Д. 38. Л. 6).

При Мицкевиче, который, в частности, во время проверки охраны находился на представлении, лагерный театр гастролирует по клубам милиции и другим лагерям. Его расцвет связан с упомянутым в приказе без имени режиссером, артистом Георгием Ивановичем Гайдученко-Гордоном, осужденным на 5 лет за должностное преступление начальником Чувашской обчека. До освобождения 25 сентября 1922 года им были поставлены «Счастье Греты» Э. Марриота, «Дуньку сватают» Софьи Белой, «Красные огни» Е. Чирикова (с труппой Ордынского лагеря), «Змейка» В. Рыжкова и концертные номера. Представления были в Семеновском лагере клуба первого и третьего районов милиции, второго района политпросвета, оперативного батальона милиции (ГАРФ. Ф. Р4042. Оп. 15. Д. 321. Гайдученко-Гордон Георгий Иванович).

«Умолкли песенки из культа...»

Описанная в отчете инспектора Филиппова лагерная охрана также стала предметом художественного осмысления.

Довожу до вашего сведения, что, обходя коридор № 3, мне одним заключенным была передана эта песенка, которую при сем и прилагаю.

Дежурный старший надзиратель Ленешкин (без даты, октябрь 1922)

 

ПЕСЕНКА О ЛАГЕРЕ

Не рассказать ли вам ребята
Про наших славных молодцов,
Уснула(?) лагерная стража —
Не слышно(?) мушом(?) голосов.

Умолкли песенки из культа,
Не видно узников в окне,
Но наши славные ребята
Они не думают о сне.

Сегодня в ночь они решили
Свободу-волю увидать.
Теперь мы все приговорены
Пора, пора и погулять.

Пора скорей же распроститься,
Она запрежде(?) уже спит,
А чтобы Нелькин(?) нас не видел,
Нам ночью нужно уходить. 

К побегу все было готово.
Из них был, помню, один вор.
И вот по лестнице железной
Они спустилися во двор

Пошли они мимо сторожки,
В которой стража вся спала.
Ну, а как были за забором,
Кричат Кирсанову — пора.

Не будем мы с ним распрощаться,
За хлеб и соль благодарить.
Зачем его нам беспокоить,
Кирсанов, братцы, крепко спит.

Пора проснуться вам от спячки,
Кругом гудят колокола.
Проснись, по лагерю дежурный,
Проснись, Кирсанов, ведь пора.

Сейчас же кинулись на третий.
Не может быть — ведь высоко.
Ну как же быть. Трех не стало,
Они уж были далеко.

Ушли, ищи, что ветра в поле.
Дай Бог подольше им погулять.
Но товарищу Кирсанову
Я предложил бы уж не спать.

Писал заключенный вверенного Вам лагеря К. (?) П.
Источник: Д. 39. Л. 382–384 об.

С ликвидацией московских концлагерей весной 1923 года Новопесковский был переименован в арестный дом. Управление принудработ предлагало сделать его «Домом краткосрочного заключения», но он вместе с другими арестными домами был закрыт в 1924 году. После закрытия арестного дома врачебную помощь оказывал его приемный покой, которым заведовал Анатолий Моисеевич Крылов.
Большая часть дома № 5 в Ново-Песковском переулке, предположительно, стала жилой. В 1926 году в квартире № 32 жил работник мосфинотдела Израиль Наумович Левит, в квартире № 23 — врач-терапевт Лия Наумовна Златопольская, а в квартире № 17 — служащий ВСНХ Иван Григорьевич Филатов, который, возможно, был в 1920 году начальником Мясницкого арестного дома. В 1926 году, окончив медицинский факультет 1-го Московского государственного университета, бывший начальник трех арестных домов Москвы Иван Григорьевич Филатов (вероятно, Новопесковский был последним из них) попросил разрешения остаться для научной работы в Институте судебной медицины и получил резолюцию «считает возможным оставить» (ГАРФ. Ф. А482. Оп. 41. Д. 3497). То, что выпускник 1-го МГУ жил в Ново-Песковском переулке, косвенно подтверждает тот факт, что в соседней квартире жил судебный медик Я.Т. Каргин.

Хесин В.С. Из записок беженца

С Николаевского вокзала нас огромной толпой, под строгим конвоем, перегнали в так называемый Новопесковский концентрационный лагерь на берегу Москвы-реки в районе Красной Пресны (так). Измученные трехдневным переездом из Петрограда в скотских вагонах, полуголодные после путевого питания ржавыми селедками, продрогшие и промокшие, мы остановились у ворот нашего нового места заключения в ожидании, когда нас «примут» под расписку и водворят в «лагерь». Нас встретил грозным окриком расфранченный тип в квазигусарских «галифе», со стеком в руках, но с такой гнусной рожей, что у нас мороз по коже прошел. Издевательство по «приемке партии» длилось бесконечно, затем последовал телесный осмотр, в результате которого мы все остались без гроша, и наконец нас впустили, предоставив нам самим располагаться и устраиваться как угодно в огромном, холодном, сыром, совершенно пустом сарае сажень в 60 длиною и сажень 6 шириною, без коек, без столов, скамеек и стульев. В нашем новом обиталище мы застали, кроме нескольких десятков «буржуев», пригнанных несколько ранее нас, еще свыше 150 уголовных, воров, громил, растратчиков, убийц и подобранных на улице пьяниц и кокаинистов. К счастью, старостой камеры оказался милый и добрый полковник одного из петроградских гвардейских полков, который постарался устроить нас в том конце камеры, куда он своей властью старосты уголовных не допускал. По его же настоянию нам всем на третий день доставили столы, скамейки и больничные носилки вместо коек.
Кто не видел этого «лагеря», себе его и представить не может. Ввиду страшного переполнения тюрем и постоянного наплыва новых претендентов на казенное советское содержание, большевики приспособили под места заключения все, что для этого было пригодно и даже непригодно. Наилучшими тюрьмами оказались национализированные московские монастыри — Ивановский, Андрониевский и др., но нашей партии в этом отношении не повезло, и для нас реквизировали полуразвалившийся, весь облупившийся и залитый водой корпус бывшей мебельной фабрики Шмидта.
Исходя из большевистского принципа: «кто не работает, тот не ест», нас всех распределили на «должности». Дворником для уборки тюремного двора был назначен граф Т. М. Лорис-Меликов, на меня была возложена задача чистки конюшни и лошадей, граф Сечени (венгерский гусар) сделался электротехником и заведовал освещением, капитан 1-го ранга Славинский получил в свое заведование арестантскую кухню, камер-юнкер Ростопчин и один финляндский пастор должны были убирать арестантские помещения, г-жа Иорнтон, англичанка, дочь известного петроградского фабриканта, удостоилась получить звание личной прислуги коменданта, вдова Виленского генерал-губернатораг-жа Оржевская с племянницей княжной Шаховской были обращены в прачки для стирки белья коменданта и стражи. И при таком непосильном труде и отсутствии отдыха, так как спать на носилках не представлялось никакой возможности, нас кормили отвратительно скверной похлебкой из чечевицы, кашей с мышиными экскрементами и недопеченым, похожим на глину черным хлебом в количестве четверть фунта в день на человека. Спустя некоторое время те из нас, которые имели родных и друзей «на воле», стали получать пищу со стороны, но большинство или не имело таких связей с «волей», или их друзья не имели средств, чтоб их кормить, и такие были обречены на постепенное умирание. В числе умерших буквально от голода был старый петроградский коммерсант и гласный городской думы Савинков, который упорно отказывался принимать от более счастливых товарищей по заключению долю из поступавших к ним «передач» и, теряя силы изо дня в день, как-то утром оказался в своих носилках уже похолодевшим трупом.
Кроме голода, еще два бича большевизма быстро уменьшили наши ряды: сыпной и расстрелы. О том, чтобы отделять тифозных больных от здоровых, не могло быть и речи, так как за полным отсутствием врачебной помощи некому было устанавливать наличность больных, и только утром, при первой перекличке, стража подбирала с носилок арестантов, подлежащих «исключению из списков». Расстрелы происходили безо всякой видимой причины, по каким-то таинственным приказам извне, по одному или по два, и только один раз, после покушения на большевиков в Леонтьевском переулке, последовал массовый расстрел.
Во главе «лагеря» в должности коменданта состоял бывший унтер-офицер Безфамильный, садист, пьяница и «сознательный коммунист». В один из моментов своей пьяной откровенности он признался нам, что избрал себе коммунистическую фамилию Безфамильного на том основании, что он под многими самыми разнообразными фамилиями совершил ряд жесточайших преступлений, а так как он никак не может припомнить, под какою именно фамилией какое именно преступление он совершил, то решил для безопасности стать «Безфамильным».
Он был на очень хорошем счету у своего высшего начальства и считался образцовым комендантом. Только впоследствии этому самому начальству стало известно, что Безфамильный, пользуясь своей неограниченной властью, каждую ночь брал к себе какую-либо из находящихся под его надзором арестанток, из уголовных или проституток, а иногда и целую группу, и устраивал отчаянные оргии (об этом ниже. — Е.Н.).
Желая поддержать славу «образцового коменданта» и видя, что со своей канцелярией в составе довольно толкового делопроизводителя из бывших штабных писарей и двух полуграмотных красноармейцев ему трудно вести правильную отчетность и регистрацию арестантов, он к нам же, арестантам, обратился с предложением взять в свои руки всю административную часть лагеря.
В интересах наших товарищей по несчастью мы приняли это предложение, но поставили свои условия. Мы потребовали, чтобы выборному из нашей среды разрешено было ежедневно, в сопровождении конвойного, отправляться на смоленский рынок для покупки продуктов для арестованных, чтобы все арестованные были сняты с тяжелых и грязных работ, чтоб нашим родным разрешались посещения не только по воскресеньям, как полагалось по инструкции чеки, но и по средам, чтоб нам дозволили в одном из свободных сараев устроить свой театр и чтоб комендант перестал нас «тыкать» и называть «товарищами».
По просьбе заключенных вместе с нами дам, помещавшихся в подвале под нашим сараем, мы потребовали отделения «буржуек» от проституток и уголовни и предоставления нашим дамам отдельных помещений. После длительных переговоров все наши условия были приняты и мы приступили к «сформированию кабинета», как мы тогда острили. Помощником делопроизводителя был назначен тов. оберпрокурора Христианович, я лично принял отдел регистрации, тов. председателя Псковского окружного суда Харитоновский и член Петроградского окружного суда Устимович получили должности столоначальников, г-жи Растопчина и Августинович и княжна Шаховская стали переписчицами на машинах, г. Растопчин и финляндский пастор согласились быть курьерами-разсыльными, а граф Сечени и г. Воинов, бывший секретарь Вел. Князя Дмитрия Павловича приняли на себя обязанности архитекторов-строителей нашего арестантского театра с помощью целой группы более молодых и крепких заключенных. Чтобы облегчить тяжелый труд нашего повара Славинского, мы назначили «помощником шефа» капитана первого ранга Петрова. Недолго исполнял обязанности бухгалтера г. Савинков, которого вскоре голодная смерть вырвала из наших рядов.
По составу организованной таким образом канцелярии можно судить о том, в каком образцовом порядке велись с этого времени дела в Новопесковском лагере. По нашему плану и проекту была выработана особая форма регистрационных карточек, по американской карточной системе, благодаря которой родственники многочисленных заключенных имели возможность найти место их пребывания, что до того было сопряжено, благодаря беспорядку в советском делопроизводстве, с невероятными трудностями. Наша система было одобрена главным советским тюремным управлением, затем под именем «системы тов. Безфамильного» введена как обязательная во всех тюрьмах и лагерях и заслужила еще больше одобрения со стороны родственников заключенных, которые уже не теряли бесконечное количество дней и не обивали больше порогов всевозможных учреждений в поисках своих родственников — арестантов. Сам же комендант, сильно возгордившийся после того, как его именем была названа введенная нами карточная система, совершенно переменил к нам отношение, называл нас не иначе как по имени — отчеству, допускал много поблажек и отступлений от строгого режима и всячески ублажал нас, опасаясь, как бы мы не бросили своей работы в канцелярии и не испортили ему таким образом реномэ «образцового коменданта».
По воскресеньям, а иногда по средам мы «принимали», причем «салон» наш открывался в тюремном дворе за полной невозможностью допустить навещавших нас дам в отвратительно промозглое помещение, кишащее паразитами. В ожидании гостей наши столы и скамьи выносились во двор, столы покрывались старыми газетами, двор начисто подметался. Наши гости приходили с корзиночками с довольно примитивным «угощением», начиналась живая, бойкая беседа, от стола к столу подходили с визитами и целовали дамам руки, как в бенефисные субботы, в антрактах, в Михайловском театре, — словом наши новопесковские «файв-о-клоки» были светлыми моментами в нашем тусклом существовании. Комендант Безфамильный гордо похаживал между столами, как индейский петух, и нередко хвастал перед другими комендантами, его навещавшими: «Что твой лагерь? Одно хамье у тебя. А у меня, посмотри-ка: все "князья да графья", да все жарят тебе не как-нибудь, а по-французски». Раз как-то, должно быть, с похмелья, Безфамильному не понравилось, что за всеми столами говорят по-французски (среди нас было много иностранцев, да и нежелательно было, чтоб комендант и стража понимали нашу беседу), и он набросился на дам с площадной, непечатной бранью, угрожая им нагайкой. Мы в тот же вечер коллективно заявили ему, что прекратим работу в канцелярии, если он в следующий приемный день не извинится перед дамами или что-либо подобное этой сцене повторится. Безфамильный извинился, и больше ничего подобного не повторялось.
По должности регистратора, опрашивавшего вновь приводимых арестованных и заполнявшего их карточки, я начитался таких приговоров и наслушался таких рассказов, что, не будь наше положение таким трагическим, можно было составить недурной сборник комических анекдотов. Припоминаю я партию «спекулянтов», приведенных в наш лагерь и приговоренных к более или менее продолжительным срокам заключения «с принудительными работами». В приговоре одной старой женщины значилось: «на 6 месяцев за спекуляцию щами»; по опросе ее оказалось, что она вдова убитого во время войны солдата, мать четверых малолетних детей, и чтобы прокормить себя и детей, выносила на смоленский рынок большую миску со щами, которая тут же нарасхват поглощалась голодными потребителями; налицо — столь жестоко преследуемая спекуляция. Другой арестованный за «спекуляцию брюками» — несчастный голодный старик, продававший на рынке свои собственные лишние брюки. И таких случаев, самых разнообразных и невероятных, была масса, и таких спекулянтов приводили к нам сотнями. Между зарегистрированными мною были случаи еще более ужасные. Приводят как-то заморенного, оборванного, в опорках, нестарого еще сельского священника, которому смертельный приговор за расхищение имущества республики был заменен заключением с принудительными работами «до конца гражданской войны». Священник рассказал мне свое «преступление»: когда последовал декрет о национализации домашнего скота, у него зарегистрировали единственную корову, но оставили ее у него впредь до востребования с правом «пользоваться плодами» (?); на беду священника, корова отелилась, а так как она давала очень мало молока, которое ему нужно было для своих ребят, и ничего не оставалось для теленка, он этого теленка зарезал и преблагополучно съел вместе со всей своей семьей; налицо — очевидное преступление: ведь теленок уже в утробе матери был национализирован и священник, следовательно, похитил достояние республики.
За все время пребывания в Новопесковском лагере ни мне, ни моим сотоварищам не было предъявлено никакого обвинения, и мы не знали, ни за что мы сидим, ни сколько времени продлится это сидение. Наконец мы решили потребовать присылки нам следователя для выяснения этих вопросов, и вот как-то вечером комендант приглашает меня в свой кабинет: следователь приехал. В канцелярии, к крайнему своему изумлению, я застал только женщину с типичной физиономией бойкой столичной горничной, одетую очень богато, но безвкусно и с большой претензией на элегантность.
— Я — товарищ Сопикова, — представилась она, — следователь, командированная из чеки для расследования вашего дела. Доложите мне, за что вы арестованы и к чему приговорены.
Я разинул рот от изумления: мы все потребовали присылки следователя для объявления нам, в чем именно мы обвиняемся и к чему приговорены, — а присланный к нам следователь (следовательница?) мне же, заключенному, предлагает те же вопросы. Пришлось разъяснить этому оригинальному следователю наше положение.
— Странно, — заметила тов. Сопикова, — каждый заключенный гражданин не может не знать, в чем он провинился перед советской властью. Впрочем, я сейчас все выясню, если вы откровенно ответите мне на мои вопросы. Вы — юрист и присяжный поверенный? Вы — носите глупую кличку действительного статского советника? Вы — крупный капиталист?
Когда на все эти вопросы я ответил утвердительно, прибавив только, что теперь я не только не «крупный капиталист», а нищий, так как все мое как наследственное, так и трудом благоприобретенное состояние конфисковано и стало «достоянием республики», тов. Сопикова, возмущенная, заявила мне, что удивляется, как мне не понятны причины моего ареста. «Адвокат, советник, капиталист — чего же вам больше?» Что касается срока заключения, то она «полагала», что мне придется «отсиживать вплоть до конца гражданской войны».
После меня в таком же порядке и с такими же результатами были опрошены остальные подавшие заявление о присылке следователя, причем особенно злобствовала тов. Сопикова против тех из нас, которые, кроме «глупейшей клички статских или тайных советников» имели несчастье значиться в списках с каким-нибудь титулом.
После этого посещения все пошло по-старому, и мы по-прежнему пребывали в неизвестности о нашей дальнейшей судьбе: уходили из заключения только те, конец страданиям которых клал беспощадно косивший наши ряды сыпняк: в короткий срок были таким образом «исключены из списков» барон Дризен (из Курска), лицеист Ольхин (скончавшийся у нас в тот самый день, когда в другом конце Москвы был расстрелян его тесть, прис. пов. В.И. Добровольский), Радкевич и Муханов (чины Мин. ин. дел) и целый ряд других лиц.
Впрочем, существовал и другой способ выхода на свободу — принятие «ответственной должности» в советских учреждениях, но таких позорных случаев было немного: соблазнились советскими предложениями сенатор Н.П. Гарин, капитан 1-го ранга Славинский и еще один из заключенных.
Сенатор Гарин, которого мы все сторонились, с первых же дней нашего совместного пребывания в Новопесковском лагере показался нам очень подозрительным. Когда-то гроза губернаторов и городских управлений как «ревизующий сенатор», в свое время нашумевший жестокой ревизией московских учреждений, он стал с самого начала заигрывать с «начальством», подобострастно беседовал с разными хамами, приезжавшими в тюрьму с ревизиями от рабкрина (рабоче-крестьянской инспекции), и особенно возмутил всех нас, когда при одном из таких посещений стал разъяснять этим «ревизорам» в полушутливом, полусерьезном тоне, что «к юристам — заключеннным нельзя относиться с большим доверием». Кончилось тем, что очень скоро Гарин был выпущен из тюрьмы с назначением «членом рабкрина», а вслед за тем — юрисконсультом московской чеки.
Положение капитана Славинского было еще более странным. Исполняя в тюрьме обязанности арестантского повара, он вместе с тем почти ежедневно вызывался в заседания какого-то комитета морской обороны под председательством Троцкого: около двух часов дня за ним приезжал автомобиль с двумя матросами, отвозил его в заседание, где он как специалист обучал Троцких, Склянских и К-о тонкостям морской обороны, и затем в том же автомобиле возвращался обратно к нам в тюрьму. После трех месяцев такой смешанной деятельности арестантского повара и советника-консультанта по вопросам морской обороны Славинский был выпущен из заключения с назначением главным начальником Каспийского флота.
Были моменты и более радостные: радостное событие у кого-либо одного из заключенных было радостью, которую разделяли мы все. Среди заключенных с большим мужеством переносили свои страдания привезенные из Петрограда княгиня Голицына (вдова члена Государственного совета) с дочерью, посвятившей себя в тюрьме уходу за больными. На наших глазах начался и развился сантиментальный роман между княжной Голицыной и венгерским графом Сечени, который благополучно закончился браком, а затем еще более благополучным освобождением графа (в обмен на венгерских коммунистов, арестованных в Венгрии) с молодой графиней и тещей и их отъездом в Будапешт. Мы жили тесной, дружной семьей, и счастье этих трех лиц было радостью всеобщей. Арестованный в Петрограде 9 июня 1919 года, я наконец, в середине марта 1921 г., с помощью друзей, оставшихся на свободе, вырвался из этого ада и бежал из Москвы.
Хесин В.С. Из записок беженца // «Новое время». Белград, 1926. № 1414, суббота, 16 января; № 1416, понедельник, 18 января

Хесин Владимир Савельевич (De Chessin) (✝ 26.09.1948, Франция, кладбище Эпине под Парижем) — присяжный поверенный и стряпчий, юрисконсульт шведской королевской миссии в России, известен делом о доме балерины Матильды Кшесинской, в котором расположились революционные организации. Ответчиками, среди прочих, были РСДРП и В.И. Ульянов как проживавший в этом доме. Хесин добился освобождения дома Кшесинской (Весь Петроград на 1917. Пг., 1917. С. 727; Незабытые могилы. Т. 6. Кн. 3. М., 2007).

Василий Иванович Безфамильный 8 марта 1820 года был приговорен революционным трибуналом к 20 годам принудительных работ с лишением свободы. В «регистрационной карточке гражданского заключенного № 56» (система учета Безфамильного?!) указано, что Безфамильный Василий Иванович, 29 лет, по профессии чернорабочий (торговец), проживал на ст. Яхрома на заводе Покровской мануфактуры. Грамотный и беспартийный. Женат на Екатерине Никитичне Соколовой. Содержался в Ивановском и Лианозовском лагерях.

Обвинение состояло в том,

что (Безфамильный вместе с Дмитрием Махиным), состоя во главе Новопесковского лагеря и занимая ответственные посты в названном учреждении, пользовались возложенным на них доверием и, роняя престиж представителей Советской власти, вели распутный образ жизни, устраивая на месте службы пьяные кутежи в обществе заключенных в том же лагере женщин, каковые заманивались обещаниями досрочного освобождения; кроме того, Безфамильный повинен в дискредитировании власти, выразившемся в том, что он систематическими предложениями досрочного освобождения склонял осужденных женщин вступать с ним в интимные отношения, каковые обещания при обоюдном соглашении приводились в исполнение; далее, нуждаясь для своей разгульной жизни в средствах и напитках, названные Безфамильный и Махин в корыстных целях систематически за взятки освобождали осужденных, отбывавших наказание в том же Новопесковском лагере, а также вовлекали последних в новые преступления по доставке спирта, для чего разрешались, с явным нарушением правил о заключении, постоянные отлучки осужденных из лагеря без конвоя, чем и способствовал массовым побегам заключенных.

Махину Дмитрию Дмитриевичу сочли достаточным наказанием предварительное заключение и освободили по амнистии. Безфамильному же 7 декабря 1920 года срок был сокращен до 5 лет, а в конце 1921 года он был освобожден (ГАРФ. Ф. 4042. Оп. 15. Д. 115).

Евгений Натаров