Краснопресненская пересыльная тюрьма

Адрес: г. Москва, 1-й Силикатный пр-д, д. 11, СИЗО № 3 УФСИН РФ

Окрестности железнодорожной станции Пресня с начала 1920-х годов использовались для концентрации и пересылки заключенных. В конце 1930-х годов рядом со станцией построен пересыльный лагерь, официально — пересыльно-питательный пункт, ставший важнейшим транзитным узлом ГУЛАГа. С 1944 по 1946 год в лагере реконструируется старое здание и строятся новые здания. С окончанием строительства пересыльный пункт переименован в тюрьму.

Пути станции Пресня и здание Краснопресненской тюрьмы. Фото: журнал sd3
«Пресненский вокзал»

Нынешняя тюрьма на Красной Пресне — СИЗО № 3 — расположена между железнодорожными путями малой кольцевой дороги, на которой и находится станция Красная Пресня, и берегом Москвы-реки. По сведениям из неустановленного источника, опубликованным на сайте СИЗО, тюрьма на Красной Пресне была построена в 1938 году для «приема… заключенных, направляемых на строительство канала Москва—Волга». В фондах НКВД подтверждения строительства на этом месте пересыльной тюрьмы или лагеря не разысканы. В документах бухгалтерии ГУЛАГа за 1936 и 1938 год сведений о строительстве лагеря нет. Среди мест заключения Москвы и Московской области конца 1930-х годов Краснопресненского лагеря нет, первые документы его парторганизации датированы 1942 годом.

На дату его основания указывает В. Шаламов: «Мы уезжали с Краснопресненской пересылки, из новой тюрьмы, которую построил Сталин, в августе 1937 года (Шаламов В. Т. Вишера. Гл. «Бутырская тюрьма»). В документах учетно-распределительного отдела ГУЛАГа содержится рапорт о том, что 13 февраля 1938 года «пом. начальника учетно-регистрационного отдела произвел проверку эшелона, прибывшего на станцию Красная Пресня из Ташкента». Эшелон следовал в Каргопольлаг на станцию Няндома. Рапорт тов. Ткачева пом. начальника ГУЛАГа тов. Леонюку подтверждает, что в районе станции существовало место содержания заключенных (ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1138. Л. 28). Н. Н. Краснов рассуждал о том, что «станция специально приспособлена к отправке заключенных. Вероятно, с основания концлагерей». (Эти и другие процитированные воспоминания о Пресненской тюрьме полностью опубликованы ниже, в главе «Воспоминания».) Предположение Краснова подтверждают воспоминания Ф. И. Елисеева, чья «"Одиссея" по красной России» в 1921 году проходила через «один из московских товарных вокзалов», к которому долго шли, миновав по дороге (ресторан?) «Прагу».

Хотя сообщение о строительстве тюрьмы для заключенных строителей канала, очевидно, ошибочно, поскольку канал был открыт 17 апреля 1937 года, оно, возможно, связано с тем, что станция Пресня расположена недалеко от московских объектов канала Москва—Волга — шлюзов и Хорошевского спрямления. Малое кольцо московской железной дороги, на котором стоит станция, уходит на север современной Москвы, где в районе станции Лихоборы также был расположен лагерь — подчиненный строившему канал Дмитлагу. Таким образом, еще до открытия Пресненского пересыльного лагеря расположенная рядом с ним станция Пресня могла служить для перевозки заключенных строителей. На ней, по документам 1946 и 1948 годов, существовал изоляционно-пропускной пункт (ИЗО), который подчинялся железнодорожному руководству (ЦГА Москвы. Ф. П69. Оп. 20. Д. 21. Л. 134; Оп. 22. Д. 64. Л. 34). Частью ИЗО, видимо, была баня на станции, которую упоминает Краснов.
В «Архипелаге» «Пресненским вокзалом» названа сама тюрьма, поскольку там заключенных «начинают растасовывать по камерам» («Архипелаг ГУЛАГ». Т. 1. Ч. 2. Глава «Порты Архипелага». В цитатах ниже — «Архипелаг»).

На немецкой карте 1941 года на этом месте обозначены казармы.

Казармы рядом со станцией Пресня на карте РККА 1941 г.

С Красной Пресни отправляли не только на ближайшую станцию. Во время и после Второй мировой войны в тюрьме был гараж (ЦГА Москвы. Ф. 2264. Д. 114. Л. 39 об., 91). Н. Бардина вспоминает, как ее с другими заключенными «погрузили в воронки и отправили на Ярославский вокзал».

С приспособленной для ГУЛАГа станции, по позднейшим воспоминаниям, отправляли призывников. Место их сбора находилось в Силикатном проезде, в непосредственной близости от тюрьмы.

Московский пересыльный пункт на Пресне. 1970–1975 гг.

Московский пересыльный пункт на Пресне. Фото: Филатов И. М., PastVu

«Пресненский порт»

До середины 1944 года Краснопресненская тюрьма называлась официально пересыльно-питательным, а до конца июля 1946 года — пересыльным пунктом управления лагерей Московской области (ЦГА Москвы. Ф. П2264. Оп. 1. Д. 115. Л. 55, 57). Н. Бардина, находившаяся в тюрьме в середине 1941 года, видимо, описывает обозначенные на картах 1941 года постройки 1937–38 годов: «Помню какие-то деревянные бараки с низкими потолками и двойными нарами, камеры небольшие, но плотно упакованные заключенными». На немецкой аэрофотосъемке 1942 года видно, что территория тюрьмы и план ее центрального здания совпадают с современными.

Немецкая аэрофотосъемка. 1942 г.

В 1942 году через пункт, рассчитанный на «547 000 человекодней, фактически прошло 1 006 457 человекодней». В следующем году прошло «852 065 человекодней» (Д. 113. Л. 120). За первое полугодие 1945 года из пересылки было отправлено 28 855 человек. Предположительно, в 1940-е годы в пересыльном пункте в среднем ежедневно находилось около 2800 человек. Больше было только в самой населенной московской тюрьме — Бутырской, где в 1946 году находилось около 4400 человек (ГАРФ. Ф. Р9413. Оп. 1. Д. 75).

Характер нашего учреждения имеет в себе ряд особенностей. Мы не можем сравнивать его с заводом или фабрикой… наше предприятие имеет прямую связь в деле укрепления тыла и создания ценностей через людские резервы, государству и нашей доблестной красной армии мы поставляем для мест заключения, на оборонные заводы, в лесные лагеря, на шахты ИТЛ СССР с/х лагеря и проч. Я имею ввиду вопросы питания, санитарного обслуживания. Размещения охраны и проч. <…>
Доклад начальника пропускного пункта Беспалова с итогами 1942 года

В конце 1943-го — начале 1944 года в пересыльном пункте начинается ремонт и строительство новых зданий. Начальник пункта Гуров в феврале 1944 года докладывает об инспекции начальника отделения капитального строительства ГУЛАГа: «Начальник ОКСа Серов посмотрел, походил по территории пункта, потом и говорит: тов. Гуров? У вас строительство идет слабо, роете котлованы и т. д., а не спросил, как у Вас обстоит дело с материалом, не посоветовал, где достать».
За 1944 год заключенные восстановили кирпичный цех расположенного рядом с тюрьмой силикатного завода (позднее завод ЖБИ) и из сделанного там кирпича построили стены здания для заключенных — спецкорпус на языке управления лагерей и колоний, а также построили и накрыли крышей «коробку» административного корпуса. Реконструкцию 1944 года вспоминает Н. В. Т.: «В тюрьме был ремонт, и потому нас весь день продержали под открытым небом».

В ноябре 1944 года тов. Гуров уже живописал успехи: «Какое лицо имел пункт в прошлом? Пункт преобразовался. Раньше п/пункт был на самом худшем месте, а сейчас на самом лучшем месте. <…> Мы взяли на себя колоссальное строительство и строим неплохо» (из доклада начальника пересыльного пункта).

Тогда заключенных содержали уже не только в «корпусах» (бараках?), а в двухэтажном «каменном здании» на 24 камеры. В одной из них в 1945 году ждал этапа Солженицын: «В камере немного больше средней жилой комнаты помещалось сто человек, сжаты были, ступить на пол ногой тоже нельзя. Это то время, когда Красная Пресня стала едва ли не столицей ГУЛАГа — в том смысле, что, куда ни ехать, ее нельзя было обминуть. <…> арестантов отовсюду и вовсюду таскали через Пресню. <…> Пресня изнемогала от переполнения. Строили дополнительный корпус» («Архипелаг»).
За время строительства сменилось три начальника. В конце 1943 года за кумовщину и пьянство подчиненного сняли Беспалова. Начальником пункта стал процитированный выше Иван Алексеевич Гуров, который должен был достроить административный и спецкорпус к маю 1945 года. Корпус достроить не успели, и в июне о планах докладывал новый начальник, капитан госбезопасности И. П. Брановский. Гуров и Брановский до назначения работали в пересыльном пункте.

Через год Брановский рапортует об успехах первого полугодия 1946 года:

Закончено строительство спецкорпуса в 200 кв. м к 1 мая и сданы в эксплуатацию 1 и 2 этажи. По реконструкции существующей части спецкорпуса 24 камеры реконструированы, сменены деревянные перекрытия на железобетонные, сделаны полы, нары, побелка. Из них 6 камер сдано в эксплуатацию. Заасфальтирован прогулочный двор, возведен кирпичный забор в прогулочном дворе. Отремонтированы и побелены жилые дома вольнонаемных и корпуса для заключенных, произведена планировка двора пункта, сделана и оформлена культплощадка для заключенных, построен фонтан, насажены цветы, произведена разбивка клумб. Очищена территория от мусора, отремонтирован ларек, оборудована оздоровительная комната…

Кроме того, в 1946 году Брановский по просьбе инженера Пригульского спас от северного этапа Федора Хижнякова, воспоминания которого помещены ниже. Тюрьма оставалась переполненной и после реконструкции: «В камерах общие нары, рассчитанные на 50 человек. Помещали же 100 и больше. Ни повернуться, ни вздохнуть» (Краснов). Рядовые охранники в это время жили в бараках-общежитиях: «…Отношение к ним плохое, спят на полу, грязь, белья нет, а службу нести посылаем».

В 1946 году должны были надстраивать третий этаж спецкорпуса. Если спецкорпус действительно надстраивали, то первые два этажа современного четырехэтажного здания для заключенных, возможно, представляют собой постройку 1940-х годов.

Главное здание Краснопресненской тюрьмы

Главное здание Краснопресненской тюрьмы. Фото: портал «Музыкальный перекресток»

В 1951 году Б. Герланд оказывается в по-прежнему переполненной тюрьме. «Наконец я попадаю в большую битком набитую камеру, в которой царит невыразимый хаос». В 1957 году спецкорпус был снова пере- или достроен. А. Гидони описывает, как он оказался «в огромной камере (во много раз большей, чем камеры ленинградского "Большого дома", известные мне)». В «Большом доме» на Шпалерной Гидони содержался в общей камере, которая была рассчитана на 20 человек.

«Тюряга была особого порядка»

Переименование пересыльного пункта в пересыльную тюрьму, которое последовало за окончанием строительства, позволяет предположить, что реконструкция была связана не только с переполнением, но и с тем, что именно в конце 1943 — начале 1944 года на месте лагеря решили построить постоянную тюрьму.

До переименования не только заключенные, но и работники за пределами строго официального упоминания в докладах называли Красную Пресню тюрьмой. Тюремным было ее устройство — заключенные находились в камерах, — но правила в ней действовали не тюремные. «Эта тюряга была особого порядка, "свободная"» (Краснов). Свобода была следствием ее лагерного назначения, она уже была московской частью ГУЛАГа. Заключенные в ней могли переходить из камеры в камеру, поскольку «двери камер не в порядке», а те, что в порядке, днем не всегда запирались. В отличие от следственных тюрем, здесь «…основную массу составляли уголовники, реже встречались бытовики и уже совсем редко интеллигентная публика» (Бардина), и, как в лагере, «подразделения в ней на блатных и "по 58-й" не делали». Поэтому здесь политические впервые видели хозяев лагерного порядка — уголовников и надзирателей: «Некоторые называли ее Кровавой Плесенью и, думаю, не преувеличивали. Ей это название дало не поведение самого начальства, а его попустительство в произволе блатных, взявших тюрьму крепко в свои руки» (Краснов); «Что же жаловаться на блатных, если всех надзирателей на Красной Пресне ты видишь в хромовых сапогах, которых им никто не выдавал? Это все курочили в камерах блатные, а потом толкали надзирателям» («Архипелаг»). Краснов рассказывает о редком, видимо, случае отпора «произволу блатных», когда группа фронтовиков, «контриков из 17-й камеры», не дала уголовникам себя ограбить. К концу 1950-х тюрьма утратила лагерную «свободу». А. Г. Гидони вспоминает (июль 1957 года), что «во время одной из прогулок я обратил внимание начальника конвоя на то, что мы с Виктором политические, а почему-то сидим вместе с уголовниками. Это возымело действие почти немедленно. Нас перевели в другую камеру, для 58 статьи».

Владимир Кантовский. Заключенный Пресненской пересылки в октябре 1946 г.

Много раз описанный хаос пересыльного лагеря и стечение в одном месте впервые осужденных политических и опытных уголовников создавали возможность для операции, которая была описана еще Л. Н. Толстым в романе «Воскресение». Профессиональные преступники, получившие большие сроки, выдавали себя за других людей, чтобы отправиться под чужим именем отбывать гораздо меньший срок.

На Пресне же в конце войны и после нее не только прибывшие, но и самые высокостоящие, ни даже главы ГУЛАГа не могли предсказать, кто куда теперь поедет. Так арестанты лежали вповалку в камерах, а судьбы их — неворошимыми грудами в комнатах тюремной канцелярии, нарядчики же брали папки с того угла, где легче было подступиться. И приходилось одним зэкам по два и по три месяца доходить на этой проклятой Пресне, другим же — проскакивать ее со скоростью метеоров. <…> От этой скученности, поспешности и беспорядков с делами происходила иногда на Пресне (как и на других пересылках) смена сроков.

«Архипелаг»

Администрация тюрьмы о возможности подмены знала: «До сих пор в камерах люди — заключенные разных статей, и мы выводим на разные работы и из общих камер, и могут подменить в любое время и будет неприятно переживать». Подмену облегчало и то, что у заключенных (всех или части) не было фотографий. В 1946 году на партийном собрании тюрьмы постановили «просить начальника пункта об организации фотографирования заключенных. Этим самым будет изжита подмена при этапировании».

Пресненский порт

В отличие от следственных тюрем, в Пресненском пункте заключенные работали. И, по послевоенным воспоминаниям, работа становилась не обременением, а отдушиной в тюремной жизни, даже привилегией. Так рабочий день лета 1945 года описан в «Архипелаге»: «…Из душно-застойных камер мы ходили на работу добровольно: за право целый день дышать воздухом; за право беспрепятственно неторопливо посидеть в тихой тесовой уборной (вот ведь какое средство поощрения упускается часто!), за право получить вечером лишних сто граммов хлеба. Водили нас к пристани Москвы-реки, где разгружался лес. Мы должны были раскатывать бревна из одних штабелей, переносить и накатывать в другие. Мы гораздо больше тратили сил, чем получали возмещения. И все же с удовольствием ходили туда» («Архипелаг»). К берегу Москвы-реки заключенных не только водили. Уже в 1942 году у пересыльного пункта на берегу есть барак, который называется отделением «Москва-река». С середины 1945 года отделение разрастается, поскольку начинается оборудование охраняемой территории — зоны. О размерах отделения можно судить по тому, что в 1945 году «на контрагентские точки отделение выводило по 250–300 чел.». При этом вместимость была вдвое выше, поскольку требовалось выводить 500 человек.

В 1942 году заключенные были заняты на подсобных работах для собственно тюремных нужд: «на капитальном строительстве (кухни для заключенных. — Прим. ред.) и ремонте. <…> работала портновская и сапожная мастерская для сотрудников пункта, занято 14–15 чел.». После войны в тюрьме открывается производство. В 1945 году в отделении строится мебельная фабрика, которую также называют мебельным цехом. Среди прочего, на ней производятся футляры для радиол (марка не установлена). За первое полугодие 1946 года их произведено 185. Кроме футляров, на фабрике сделаны «1121 стул, 40 шкафов, 40 столов, 7988 тарных ящиков, 1404 деревянных ведер, 1093 кадок разных». Сохранилась ли фабрика после закрытия отделения, неизвестно. К концу 1945 года в отделении не хватало радио, а у кладовщика коммуниста Сачкова — 75 литров спирта и 220 кг хлеба.

Где находилось отделение «Москва-река», точно так же неизвестно. Ближайший к тюрьме причал относится к силикатному заводу, позже заводу ЖБИ, работа на котором упоминается в документах тюрьмы. 

Причал завода железобетонных изделий у улицы Шеногина. 1955 г.

Причал завода железобетонных изделий у улицы Шеногина. Фото: PastVu

Рядом с ним, вниз по течению реки построен причал асфальтобетонного завода № 1.

Причал асфальтобетонного завода № 1

Причал асфальтобетонного завода № 1. Фото: В. Легошин, PastVu

С него виден описанный Красновым мост «над невидимым изгибом реки»:

Разгрузка дров, и за нее хватались все. Производилась она далеко не стахановским темпом, и, конечно, было приятнее провести день на свежем воздухе, чем вдыхать в себя запах Кровавой Плесени… Однажды мне удалось примазаться к группе заключенных, отправленных на разгрузку дров на Москву-реку. Разгружали с барж. <…> Какой-то мост повис в преломлении света в воздухе, как кружевной и нереальный, над невидимым изгибом реки. Мимо нас пролетали электрические поезда по каменной набережной.

Краснов

Вид с причала асфальтобетонного завода № 1

Вид с причала асфальтобетонного завода № 1. Фото: В. Легошин, PastVu

Железнодорожный мост Белорусской дороги виден за построенным позднее Шелепихинским автомобильным мостом. На другой стороне реки, в том числе и по набережной, были проложены подъездные пути Западного порта. За первое полугодие 1946 года заключенные «Пресени» разгрузили 9 барж.

В 1946 году заключенные ходили работать на три «контрагентские точки: мельстрой, силикатный завод, овощехранилище». Одно овощехранилище обозначено на плане Москвы 1952 года рядом с мелькомбинатом. Другое, плодоовощная база «Красная Пресня», находилось и находится сейчас по адресу: 2-й Хорошевский проезд, 7. Упомянутый трест Мельстрой мог строить расположенный недалеко от тюрьмы мелькомбинат № 4. Его причал находится ближе всего к описанному Красновым Филевскому мосту, но с этого причала мост виден весь, а не скрывающимся за излучиной реки.

Причал мелькомбината № 4. 2009 г. Фото: журнал Александра Russos Попова

Причал мелькомбината № 4

Воспоминания

Избитый уголовниками и спасенный власовцами Краснов вспоминает урок, полученный в пересыльной тюрьме: «В Красной Пресени я научился многому. Я узнал, что человек человеку волк и бороться нужно только сплоченной стаей». О схожем сдвиге в отношении к миру говорит и Солженицын: «На Красной Пресне я усвоил и принял эти — совсем не преувеличенные — советы жестокого спецнарядника: "любой ценой не попасть на общие" (работы), упустив только спросить: а где же мера цены? Где же край ее?»

Федор Елисеев. Ж. д. станция Красная Пресня (?) <1920–21>
Предположение о том, что мемуарист, говоря о «московских товарных вокзалах», имеет в виду станцию Пресня, основано на том, что она была узловой частью малого железнодорожного кольца Москвы и путь к ней мог проходить мимо ресторана «Прага».

В полночь нас разбудили и приказали с вещами идти к Праге (гостинице. — Прим. ред.) <…> Мы шли долго. Наконец подошли к какому-то пустырю с воротами. Вошли в него и вдоль забора-частокола из шпал — шли и еще вглубь него. Потом нас остановили и приказали «ждать». А чего ждать и сколько? — не сказали. Вправо от нас много жел. дорожных путей. Много поездных товарных составов. Все занесено, завалено снегом. От долгой и быстрой ходьбы мы все были очень разгорячены телом. Было даже приятно. Но скоро все почувствовали холод, да еще какой!..
Стража куда-то ушла. В глубоком снегу почти до колен, мягком, рыхлом, только что выпавшем — большинство присело на корточки для отдыха. Присел и я и незаметно заснул, сидя на корточках. Вдруг будит брат со словами: «Да ведь ты, Федя, так замерзнешь!.. иди вон туда, к кострам». Я открываю глаза и вижу несколько костров, но тело мое так скорчилось от холода, что я едва поднимаюсь на ноги.
Выброшенные на ночь на пустырь, энергичные офицеры под снегом достали шпал, и вот теперь мы у костра… И так было приятное дыхание тепла спереди! Но спина — она была все так же холодна.
Все, чтобы согреться, бегали, плясали, размахивали руками, толкали один другого. Скоро костер погас. Шпал не достать. И стало еще более холодно — и на душе, и в существе каждого. Я буквально замерзаю в своей короткой легкой летней шинелишке. Начинаю бегать. Вдали вижу огонек в какой-то хатенке. Бегу туда. Это казенное зданьице для стрелочника. Но оно полно нашими офицерами и конвойными курсантами. Посреди докрасна накалена чугунная печь. У столика командир, начальник красного эскадрона курсантов, облокотившись на него, дремлет. <…> А его «красные юнкера»?.. Забыв свои посты, они, переплятясь телами со своими арестантами, сплошным месивом спят вповалку на полу, на лавках, во всех углах, и вообще, там, где можно притулиться в этом казенном железно-дорожном домике стрелочника.
<…> Взошло солнце и осветило картину нашего «бивака». Оказывается, мы были во дворе одного из московских товарных вокзалов, где за ночь было все занесено полуаршинным снегом высоты. Нам указали на товарные поезда. «Это для Вас… размещайтесь», — сказали.
<…> Никто из нас, пяти сот офицеров, тогда не окоченел от холода. Все оказались живучи, потому что все были воины, закаленные в своем здоровье.

Федор Иванович Елисеев (11 ноября 1892 — 3 марта 1987) — полковник, кубанский казак.
Полностью: Елисеев Ф. И. «Одиссея» по красной России. Брошюра № 12. Нью-Йорк, 1964

Бардина Нина Георгиевна <после 20 июля 1941–42>

Хуже всего была пересыльная тюрьма на Красной Пресне. Это было уже после суда, в ожидании этапа. Помню какие-то деревянные бараки с низкими потолками и двойными нарами, камеры небольшие, но плотно упакованные заключенными. Днем спать разрешалось, но мешали многочисленные проверки и вызовы на этапы. Ночью же совершенно невозможно было уснуть из-за огромного количества клопов. Я придумала способ избавления, который сохранял от укусов при полном бодрствовании. Я садилась на край нар и, подобрав под себя ноги, закутывалась с головой простыней так, что натягивала ее на себя вроде шатра. Клопы падали сверху на простыню. Как только натянутые места простыни начинали прогибаться от скопившихся там клопов, я вставала на пол и стряхивала их в проход между нарами. Топтать ногами не было времени, потому что, пока я это проделывала, с потолка уже сыпались на меня новые партии, и я спешила скорей закутаться, пока еще была не вся покрыта ими.
<…> Как ни плохо и тяжело было в тюрьмах, но на пересылке был ад. В точности я уже не могу всего припомнить, но мучения состояли в том, что здесь к нам относились уже как к преступникам, признанным законом, узаконенным судом, и, следовательно, применяли всевозможные меры унижения человеческого достоинства и издевательства. Совершенно не выпускали на прогулку. «Забывали» иногда принести еду. Подолгу не открывали камер для того, чтобы вынести парашу, и она, переполненная нечистотами, переливалась через край. В летнее время это было бедствием. Нужно еще добавить, что если на Лубянке в основном содержалась интеллигентная публика, то в других тюрьмах народ был смешанный, т. е. политические и бытовики. В пересыльной же тюрьме основную массу составляли уголовники, реже встречались бытовики и уже совсем редко интеллигентная публика. Впрочем, как и во всей стране, пропорция была та же самая. Это обстоятельство омрачало жизнь. Во-первых, постоянным ожиданием того, что в любую минуту отнимут последнюю теплую вещь, смену белья, пуховое одеяло, которое я взяла из дома. Все это я тщательно прятала, предчувствуя, что одеяло однажды спасет мне жизнь. Во-вторых, каждый момент меня мог кто-нибудь из уголовников избить, просто так, если бы я попалась ему на глаза в неподходящий момент. Охранник никогда бы не вмешался, не заступился за меня — такие сцены я уже видела в этой же пересыльной тюрьме. Только если бы убивали меня (охранник бы вмешался? — Е. Н.). В таком случае охраннику грозило бы и самому сроком — за потерю живой единицы. На меня еще ужасно действовал изощренный мат, без которого не обходилась ни одна фраза, сказанная уголовниками. В те времена, до войны, мат на воле никогда нельзя было услышать, разумеется, в той среде, где прошло мое детство и юность, поэтому он меня просто ужасал. Каждое выражение каждый раз пугало меня своим страшным смыслом. Это теперь мат стал необходимым атрибутом разговорной речи.
<…> В пересылке я пробыла месяц, и в конце августа нас наконец-то погрузили в воронки и отправили на Ярославский вокзал, где формировался этап. Погрузка в вагоны всегда происходит ночью. Во-первых, для того, чтобы вольные люди не узнали о существовании такого впечатляющего количества заключенных. Во-вторых, загрузить нужно целый железнодорожный состав, т. е. 61 товарный вагон, а с учетом многочисленных проверок это как раз и занимает всю ночь. Нас выгрузили из вагонов (воронков? — Е. Н.) и скомандовали тут же садиться. К счастью, погода была сухая и теплая. Долго проверяли установочные данные, т. е. фамилия, имя, отчество, статья, срок, затем скомандовали забираться в вагоны. В каждом разместилось по 80 человек. Они так и назывались: «8 лошадей — 40 человек». Здесь были и политические, и бытовики, и уголовники…

О времени и о себе: воспоминания. Б. м., 1989. Машинопись. Хранятся в архиве общества «Мемориал». Ф. 2. Оп. 1. Д. 20.
Выписки в Сводном блокноте архивных материалов проекта «Москва. Места памяти»

Страхова Н. М. <1942>

…Долго раздумывать не дали, очень торопили, усадили в легковую машину и повезли через весь город. Куда — я не знала. Оказалось — на Красную Пресню, в пересыльную тюрьму. Загромыхал огромный замок на двери, и меня ввели в большую камеру с решетками на окнах.
<…> В первый день мне сказали, что моя очередь выносить парашу. Это было трудным делом… поволокли ее коридором мимо мужской камеры в уборную.
<…> Если сравнивать наше тюремное питание с тем, чем я питалась дома, то оно было даже лучше. Нам давали хлеб и рыбный суп. Но многие к нему не прикасались. Один раз в день нас водили гулять в небольшой тюремный дворик, обнесенный высокой стеной, с вышкой на углу. На вышке прохаживалась молодая женщина — часовой.
<…> Наконец настал день, если не ошибаюсь, это было 28 октября 1942 года… Нас повели и погрузили в черную карету с решетками, так называемый «черный ворон».
<…> Нас высадили на каком-то вокзале (может быть, Ярославском) и привели на дальний конец железнодорожной платформы.

Наедине с пережитым // Новый журнал. Нью-Йорк, 1987. № 167

Н. В. Т. <июль 1944>

2 июля 1944 года в закрытой машине, называемой «черным вороном», меня привезли в пересыльную тюрьму на Красной Пресне. В полной темноте мы стояли, плотно прижавшись друг к другу — женщины и мужчины, — с вещами. В воздухе слышалась ругань. <…> Началась процедура приема, а потом нас посадили во дворе, женщин — отдельно от мужчин. В тюрьме был ремонт, и потому нас весь день продержали под открытым небом. <…> Во время следствия Владыка находился в Лефортовской тюрьме. Считалось — строгий режим. Содержанию в Лефортове подвергали как бы в наказание за что-либо. Этой тюрьмы все боялись. Там были маленькие камеры на одного-двоих. Из камер никуда не выводили. Санузел помещался тут же. Особенно тяжело было, когда попадались чуждые друг другу люди. Владыка, по милости Божией, все время был один. Он остался доволен переводом в эту тяжелую для других тюрьму. Там он был освобожден от неприятных соседей и все время проводил в молитве. Это был своеобразный затвор.
<…> Вечером нас развели по камерам. Два дня спустя обитательницы нашей камеры отправились на прогулку. Я не пошла — не было желания бродить по пыльному тюремному двору, да и ради сохранения своих вещей не стоило покидать камеры…

Епископ Афанасий (Сахаров). Воспоминание // Вестник Русского христианского движения. Париж, 1983. № 139

Николай Краснов. Красная Пресень <1946>

Высадили нас во дворе тюрьмы Красная Пресень (так). Эта тюряга была особого порядка, «свободная». Нас уже не прятали от других заключенных. Во дворе средь бела дня мы прогуливались и ждали, пока нас распределят. Мы могли разговаривать, с кем хотели. Из всех тюремных окон, на которых не было козырьков, а только решетки, высовывались головы, главным образом «блатняков», которые сразу же вступили в словесную перепалку с новоприбывшими.
…Я поддерживал отца, и мы, как нектар, пили свежий воздух. Мы радовались каждой минуте, проведенной под открытым небом. У отца этот избыток кислорода вызвал в первый момент сильное головокружение и даже, как ни странно, позыв рвоты.
Нас поразил тон надзирателей, которые, подходя к нам, говорили громко, даже весело, называя всех «парями» или «мужиками». Мы с интересом прислушивались к тому, что во всю глотку орали заключенные, торчащие в окнах.
— Эй! Фраеры (простаки)! Из какой голубушки?
— С Бутырки! — вопили им в ответ прибывшие с нами блатные.
Кто-то узнал «кореша», дружка по блату, имевшего свою воровскую кличку.
— Давай, Мишка-рука! Просись сюды, в камеру 162! Все своя шпана. Да прихвати и того фраера, у которого прохоря и лепеха как надо!
Мы ничего не понимали, но нам сразу же объяснили, что Мишку-руку уговаривали захватить с собой папу, чьи сапоги (прохоря) и форма (лепеха) привлекли глаза «урок». Даже изрезанные и вспоротые, они бросались в глаза своей необычной для СССР добротностью.
Там же я узнал, что выражение «оторвать угол» означало кражу чемодана у тех, кто их еще имел. Это были главным образом москвичи, попавшие в передрягу прямо из дому.
В предыдущих тюрьмах мы не соприкасались с уголовным миром СССР, и новый русский язык производил на нас ошеломляющее впечатление.
<…> Сидя на земле в ожидании размещения, мы с отцом размечтались: эх, закурить бы сейчас! Сто лет, казалось, не курили. Подошел надзиратель.
— Ну, мужички, что есть в карманчиках? Вижу, вы вояки (военного сословия). Махнем (обменяемся) на махорочку?
Я обрадовался. Вот хороший человек! Показываю ему ручку и мыльный порошок. Он взял ручку, повертел и положил в карман. Взял и мыло. Понюхал. Тоже повертел, и оно исчезло в том же кармане. После некоторой паузы из другого кармана он вынул пачку махорки.
— На, паря! — обратился он ко мне. — Хватит! — и, повернувшись, быстро зашагал к зданию.
Вот тебе и «хороший человек»! Пользуясь незаконностью своего (и нашего на первом месте!) поступка, он знал, что мы протестовать не смеем.
<…> Все равно, плакать не приходилось. Ручку я давно записал в убыток. Элида — сама приблудилась. Закурили. С наслаждением втягивали в себя вонючий дым махорки.
Время шло, и опять засосал голод, а тут опять появился «наш» надзиратель. Ходит и на нас поглядывает. Как на ярмарке: товары высматривает.
— Жрать хотите? — внезапно спросил благодетель. — Чего за хлеб дадите?
Все коммерческие сделки надзирателей были главным образом построены на новоприбывающих. Пока их еще не облапали «блатные» по камерам, надзиратели мариновали новичков на открытом воздухе, зная, что и голод, и охота покурить вывернут не один карман, разденут не одного «фраера».
— Вот сапоги, если хочешь, — показываю на мои хромовые, с надрезанными голенищами и оторванными подметками, подвязанными веревочками. У меня они вот-вот распадутся, а из рук приличного сапожника могут выйти совсем «фартовыми прохарями».
— Скидывай! — приказал он мне деловито. Снял. На этот раз, умудренный опытом, снял только один. Он долго его щупал, нюхал, рассматривал и наконец сказал:
— Ладно! Для тебя, как для брата родного, сделаю «по блату». Семь паек хлеба и два стакана табаку. Идет?
— А я что ж, босым останусь?
— Дай сумку впридачу — сменку принесу, одно удовольствие сменка-то будет.
Пара разрезанных сапог и грязная парусиновая сумка защитного цвета, обшитая кожей и на кожаном ремешке. Боже, до чего ты голодная, босая и голая Русь!
<…> И сумка, и сапоги перешли в жадные руки надзирателя тотчас, как он принес 3.900 граммов хлеба, два стакана махорки и пару довольно стоптанных, козловой кожи ботинок на резиновых подметках.
Теперь я вертел сапоги в руках и даже их понюхал. Воняли они жутко: смесью специфического запаха козла и чьего-тоостро-зловонного пота. Даже шнурков на них не было, но надзиратель бросился меня утешать.
— Я тебе веревочки оставлю, которыми ты подметки-то подвязывал. Вот ими и зашнуруй, мужик. А тебе так легче будет. Блатные со «слюнками» (ножами) не будут лезть. Ты теперь на «старца» (арестанта, прошедшего огонь, воду и медные трубы) больше смахивать будешь… А сосед твой махать не хочет?
Нет. Я не хотел на первых же шагах раздевать отца. Я все еще верил в свои кулаки, считая, что сам смогу отстоять его в случае нападения блатных.
Медленно и с наслаждением мы съели эти почти четыре килограмма хлеба. Махорку разделили пополам и спрятали во внутренних карманах кителей, которые нам удалось зашить после Лефортовских обысков, в Бутырках. За едой разговорились с соседом, чеховского типа человечком неопределенных лет, в пенсне и с бородкой. Оказалось, что нас действительно «ограбили». Вся стоимость того, что нам дал надзиратель, по московским ценам равнялась 18 рублям. Одни мои сапоги, пройдя известную починку, могли быть проданы на черной бирже за 2000 рублей. О таком заработке не могли мечтать даже «акулы Воллстрита»!
<…> Осиротевшим, ничтожным и маленьким чувствовал я себя в пересыльной тюрьме Красная Пресень. Некоторые ее называли Кровавой Плесенью и, думаю, не преувеличивали. Ей это название дало не поведение самого начальства, а его попустительство в произволе блатных, взявших тюрьму крепко в свои руки.
Двухэтажное здание делилось на камеры, но днем камеры не всегда запирались, ввиду того, что из Пресени можно было ходить под конвоем на работу. В ней сидел отработанный пар судебных процессов, и, как я уже сказал, подразделения в ней на блатных и «по 58-й» не делали.
Работа — разгрузка дров, и за нее хватались все. Производилась она далеко не стахановским темпом, и, конечно, было приятнее провести день на свежем воздухе, чем вдыхать в себя запах Кровавой Плесени.
В камерах общие нары, рассчитанные на 50 человек. Помещали же 100 и больше. Ни повернуться, ни вздохнуть. В этой пересылке я прошел через подготовку к лагерям, вернее, через «последний шлиф». Падая со ступеньки на ступеньку, с отменной Лубянки в коврах я докатился до положения нуля, где мое прошлое, мое имя, мое как бы социально-арестантское положение не стоило ломаного гроша.
Новичку в Пресени предоставлялось «почетное место». У самых дверей. Рядом с вонючей парашей. Днем ему указывали на крайнее место на нарах. Ночью этого места больше не было. Тело до тела были нары укомплектованы, и новичку предлагалась возможность сидеть на деревянной крышке самой «Прасковьи», т. к. весь пол тоже был покрыт телами.
Ночью несчастный, впадая иной раз в дремоту, не замечал кандидата на «оправку». Случалось, что он бывал просто облит мочой, или какой-нибудь блатной с удовольствием воссаживался прямо на его колени…
Новички с нетерпением ждали первой очереди, если кого-нибудь убирали и отправляли в лагеря, и торопились занять любое место на нарах или на полу.
Даже в декабре не топили в камерах. Людские тела, их испарения создавали просто невыносимую температуру. Форточки стояли настежь открытыми, и из них валил смрадный пар.
Вперемешку лежали блатняки и «контрики». К стыду контрреволюционеров, воры и убийцы, как правило, занимали самые лучшие места, грабили и избивали, спали на мягких подушках, присланных из дому людям «по 58-й», а те молчали и никогда, даже если были в большинстве, не подавали голоса протеста. В такую пассивную камеру попал я на первых шагах.
На второй день по прибытии, отсидев одну ночь на параше, мне удалось заполучить местечко на полу. Морально истерзанный разлукой с отцом, физически смертельно уставший, я заснул мертвецким сном. В ту же ночь меня ограбили. Украли последний табак, вытащив его из внутреннего кармана моего кителя. Обнаружив кражу на следующее утро, я во всеуслышание объявил о совершившемся и стал протестовать. Ко мне сразу же подползла интеллигентская «58-я статья» и стала уговаривать прекратить шуметь, а то «изобьют, разденут, а могут и прирезать!»
— Но нас же, контриков, больше! — возмутился я. — Мы можем им тоже «жизни дать»!
— Ш-ш-ш! Что вы! Сумасшедший! Молчите!..
Оттолкнув пресмыкающихся, я полез на блатных, предъявляя им свой «иск». Урки стали смеяться.
— Ишь ты, вояка нашелся! Вот это да! А где корешки твои? Чай, тебе помощь окажут? А ну-ка, ребята, дай ему прикурить!..
От одного удара я сразу же очутился распластанным на полу. На мне оказалось человек двадцать. Немного ошалев, я все-таки вступил в неравный бой. Дрался и вырывался из всех своих сил. Еще один удар, и из окровавленного рта я выплюнул зуб…
Удары острой болью отдавались в груди, в полости живота. Били «скопом», и в то же время контрики, интеллигенты, сидели молча, забившись по углам, делая вид, что они ничего не видят и ничего не слышат.
В полубесчувственном состоянии меня выбросили за двери камеры. Тут меня сразу же подхватили надзиратели и, не разбираясь, в чем дело, вбросили в соседнюю камеру. В ней тоже находились блатные и «58-я статья», но на этот раз я натолкнулся на офицеров и солдат Первой Власовской дивизии. По каким-то признакам они сразу же определили, что я «свой», обмыли кровь с моего лица и расспросили, что со мной произошло. К ним присоединилось несколько бывших военнопленных, служивших во время войны в немецкой армии.
Я рассказал, кто я и почему я так зверски избит и «разоблачен». Вояки, как в тюрьмах называют военных, рассвирепели. Собралось человек двадцать, столпившихся около меня. Наперебой меня утешали и обещали поддержку. Надобность в ней появилась вскоре.
Немного отойдя, я прилег на свободное местечко. Недалеко от меня уголовники играли в карты. Банкомет проигрался дотла и, как бы ища новые капиталы, взглянул на меня.
— Снимай френч! — мрачно сказал он, останавливая тяжелый взгляд на моем кителе.- Сними, говорю!
— Зачем? — из последних сил вспылил я.
— Я его чичас прошпарил! Платить надо!
— Какое мне до этого дело! — взвыл я не своим голосом.
И тут началось. Вояки повскакивали с мест. Несмотря на истощенность, два десятка бывших солдат дали такого перца шестидесяти блатным и их «шестеркам», что дым шел коромыслом. В ход пошли не только кулаки, но и оторванные от нар доски. Бой продолжался минут десять, и к концу урки сдались, умоляя больше не трогать их. В результате все лучшие места были за нами, и у изголовий нар лежал хлеб и табак, «добровольно, со слезами на глазах» преподнесенный уголовниками в «знак вечного мира».
Интересно отметить, что надзор-состав никогда в подобные ристалища не вмешивался, на чьей стороне ни был бы перевес. Он был глух и слеп и из подобных побоищ старался только найти для себя какую-нибудь выгоду, подобрать незаметно то, что случайно вывалилось, выкатилось или «плохо лежало». Слава о контриках из 17-й камеры пошла по всей тюрьме. Блатные прониклись к нам уважением. Когда нас выводили на прогулку, к нам подкатывались урки и шестерки, умильно заглядывая в глаза.
— А-а-а! Как приятно! Это мужики из семнадцатой! Не охота ли закурить? Вот махорочка—мать! Вот и газетка! Хошь пайку хлеба?
Они просили нас только об одном: не вмешиваться в дела других камер и в их личные, блатные операции.
В Красной Пресени я научился многому. Я узнал, что человек человеку волк и что бороться нужно только сплоченной стаей, хватать мертвой хваткой, никогда не отступать и ни в коем случае не поворачивать неприятелю спину.
Я увидел, что дальнейшее мое пребывание в СССР ничего общего с Николаем Красновым не имеет. Он стал заключенным номер такой-то, и если хочет жить — должен сам выть по-волчьи.
В Пресени я узнал, что нужно искать себе подобных и стараться связаться с ними крепкой спайкой.
Отправка в лагерь оттягивалась. Я маялся от скученности и ничегонеделания. Однажды мне удалось примазаться к группе заключенных, отправленных на разгрузку дров на Москву-реку. Разгружали с барж. Стояла чудная погода. Ясное, как голубой атлас, небо. Вдали была видна красавица-Москва. Какой-то мост повис в преломлении света в воздухе, как кружевной и нереальный, над невидимым изгибом реки. Мимо нас пролетали электрические поезда по каменной набережной. Шумела жизнь. Проходили люди.
Наступили этапные дни. Начали нас без всякой надобности и логики гонять из камеры в камеру. Иной раз переселяли дважды, трижды в сутки. Перемешивали, как карты для пасьянса. Безалаберщина длилась дней десять. За это время я успел растерять всех друзей — вояк, успел встретить новых и с ними расстаться. Впопыхах некоторые камеры наполовину пустовали. В других люди «доходили» от духоты и вони. Друг у друга на головах сидело по 150 — 200 человек. Камеры запирались, и «зайцевать» не удавалось. Я был на грани полного отчаяния, зажатый в месиве потных тел, когда 12 декабря вечером внезапно выделили нас человек шестьдесят и бросили в совершенно пустую камеру, вперемешку 58-я статья и воры.
Начался шмон. Отобрали весь табак. Опасно! Можно махоркой глаза конвою засыпать. Пересыльным разрешается иметь папиросы, но откуда их взять? У меня вторично отобрали иконку. Она-де из металла. Можно наострить край и… того!
В углу камеры я натолкнулся на старые, насквозь дырявые штаны и бушлат. Надел. Пригодятся. Кроме того, они скрыли остатки моей военной формы. Она до сих пор являлась предметом вожделений блатного мира. — Шшшивиотова! — говорили они с придыханием. Не доехать бы мне было в ней до лагеря. По дороге бы раздели, а могли и придушить. Кроме того, этот вид сравнял меня с остальной массой, и, «замаскированному», мне было легче избегать ненужных столкновений. Построили нас по пять в ряд. Вывели во двор.
— Садись! — команда. Сели на землю.
Считают по головам. Сбиваются. Опять считают. В воздухе повис мат. Принимает нас начальник конвоя. Обращается с традиционным приветствием:
— Внимание, заключенные! Вы переходите в распоряжение конвоя. Шаг вправо, шаг влево считаю побегом. При движении в строю за малейшее нарушение порядка приказываю конвою открывать огонь без предупреждения. Ясно? Вперед!
Приводят нас на товарную станцию. За нами бредут другие группы. Станция специально приспособлена к отправке заключенных. Вероятно, с основания концлагерей. Нас быстро проводят в баню. Времени мало. Эшелон ждет. Не успеваем вымыться, как уже кричат: одевайся, да чтобы поскорей! Выскакиваем, подтягивая штаны по дороге. Кругом — ни души. Прожектора ярко освещают вагоны, закутанных в шубы часовых, сторожевых собак породы волкодавов и проволоки.

Незабываемое. 1945–1956. Сан-Франциско, 1957. В публикации на сайте сахаровского центра употребленное в журнальной публикации название тюрьмы «Красная Переснь» изменено на привычное.
Об авторе

Хижняков Федор Иванович <1947>
Автор служил в охране базы 100 МВД. После ареста в декабре (17 или 24) 1946 года сидел в Бутырской тюрьме, где в 64-й камере познакомился с генералом Георгием Александровичем Пригульским, генерал-майором инженерно-технической службы, директором завода № 70. В 1947 году прокурор трибунала Московского военного округа не увидел в действиях обвиняемого состава преступления. Ему предлагали выйти сразу после оправдательного приговора, но поскольку автору не в чем было выйти на улицу, он решил вернуться за вещами в Бутырскую тюрьму.

…и уже больше я в Бутырку не вернулся. Привели меня в 11-й кабинет на первом этаже, где мне дали подписать формуляр, где было сказано: срок 10 лет с отбытием срока в лагерях МВД СССР, и тут же меня посадили в воронок и отправили на пересылку в тюрьму Красная Пресня. На второй день привезли генерала Пригульского, осужденного на срок 25 лет, 5 лет поражения в правах и 5 лет высылки; так считалось 25–5–5. Целый день мы с ним проговорили, потосковались. Пробыли мы вместе с Пригульским 3 суток. Стали готовить дальний этап, куда-то в Сибирь. Тогда генерал мне говорит: Федя, жалко мне тебя, ты совсем мальчишка, в тех лагерях ты не выживешь. Пойду, попрошу начальника тюрьмы, пересылки Красной Пресни, чтобы он тебя оставил в местных лагерях. Где-то Подмосковья (начальником тюрьмы в это время был И. П. Брановский. — Прим. ред.). Он просил надзирателей, чтоб они сообщили начтюрьмы, что генерал Пригульский просит встречи с ним. И через несколько минут его вызвали. Он вернулся часа через три и сказал мне, что завтра меня отправят в Бескудники на кирпичный завод. Его взяли на дальний этап. На второй день меня отвезли в Бескудники в лагерь МВД на кирпичный завод, и больше я генерала не видел.

Воспоминания о сталинизме. Б. м. б. г. Рукопись, ксерокопия. 2 варианта (в публикации они компилированы). Хранятся в архиве общества «Мемориал». Ф. 2. Оп. 2. Д. 97.
Выписки в Сводном блокноте архивных материалов проекта «Москва. Места памяти»

Марина Бергельсон-Раскин <1953>

В день, когда умер Cталин, я лежала в детской больнице, выздоравливая от дифтерита и голода.
В коридоре из черной «тарелки» лилась печальная музыка и что-то говорил бархатный голос.
Мне было 9 лет, и в больницу меня привезли из пересыльной тюрьмы на Красной Пресне в «черном вороне» с четырьмя серьезными солдатами с ружьями в кузове и вооруженным офицером в кабине. В тюрьме началась эпидемия дифтерита, убыстренная тюремной врачихой. Двигаясь от одной скрипучей железной двери камеры к другой, она проверяла всем горло деревянными палочками, которые возвращались опять и опять на ее медицинскую тележку. Моя мама упросила врачиху положить меня в изолятор в надежде, что там меня подкормят, но в изоляторе от мороза прорвало отопление, и я проснулась в кровати, вросшей в лед на полу.
В больнице из-за радио дети не могли спать, и самые маленькие начали тихо плакать. В середине дня вдруг принесли не положенный крепкий и сладкий черный чай в стаканах.
Через день меня увозили обратно в тюрьму. На этот раз солдат было только два, и они были какие-то растерянные. Около «черного ворона» стояли мои обожаемые бабушка с дедушкой. Раздав всем нянечкам щедро «на чай», им удалось узнать день и час, когда меня будут забирать. Они пришли со мной прощаться, второй раз после ареста, и на мои страстные просьбы: пожалуйста, принесите мне что-нибудь почитать — принесли детские книги моего дяди Алюши. Алюша (Александр Островер) погиб под Кенигсбергом через две недели после своего двадцатилетия. Маленький Алюша любил Сетон-Томпсона и книги про зверей. Бабушка с дедушкой стояли сбоку от тюремной машины в грязном мартовском снегу. Дедушка, опираясь на палку, держал в руках стопку книг в темных кожаных переплетах. У бабушки в руках был термос моего любимого душистого чая и пакет с домашним печеньем. Обнимать их было нельзя. «Нам только посмотреть на тебя, только посмотреть», — говорила бабушка, пытаясь тут же объяснить, что книжные магазины были вчера недоступны.
«Передача не положена», — сказал один солдат. Я уже держала, как спасение, книги, и мы все молча смотрели на него. «А, — сказал другой, — пускай их!»
Когда меня привели обратно в камеру, моя мама сидела на нижних нарах и методично билась головой о железную палку с петлей для ноги, соединяющую верхние и нижние нары. Она была в том же красивом платье из мягкой серой английской шерсти, в котором она была, когда нас забрали, только за зиму в тюрьме у платья исчез белый пикейный воротник. Мама билась головой о железную палку и негромко приговаривала своим хорошо поставленным интеллигентным голосом: «Что же теперь с нами будет? Кто же нас защитит?» Я села рядом с ней со своими книжками. Через некоторое время она затихла, и я, устроившись в глубине нар, взяла верхнюю книжку из стопки, открыла ее и прочла на титульном листе: «Детки в клетке».
Книга была про зоопарк, радио в тюрьме не было, и про похороны мы ничего не знали.

Интервью для проекта  050353.ru

Герланд Бригитта <1954> (?)

Наконец мы в Москве. Едем на открытых грузовиках через город. Еще нет шести часов утра, но вокруг еще закрытых лавок толпятся очереди. Я попадаю в один из дворов гигантского пересыльного лагеря на Красной Пресне. Там начинается знакомая нам процедура: баня, дезинфекция, обыск и т. д. Наконец я попадаю в большую битком набитую камеру, в которой царит невыразимый хаос.

Записки из женского режимного лагеря. Путь на запад // Социалистический вестник. Берлин, Париж, Нью-Йорк, 1954. №№ 6–9

Александр Гидони <1957>

В середине июля (1957 г.) <…> я был привезен в Москву и поначалу водворен в одну из камер пересыльной тюрьмы на Красной Пресне. Уже отсюда мне предстояло отправиться в мордовские лагеря, в печально знаменитую Потьму.
<…> Прибыл в Краснопресненскую пересылку. В огромной камере (во много раз большей, чем камеры ленинградского «Большого дома», известные мне) я оказался вдвоем с моим ровесником по годам, бывшим советским солдатом, до ареста служившим в восточной Германии — Виктором Барановым. <…> двое суток мы с Виктором пробыли в камере одни, а потом нас посадили вместе с уголовниками. Их было человек восемьдесят. Во время одной из прогулок я обратил внимание начальника конвоя на то, что мы с Виктором политические, а почему-то сидим вместе с уголовниками. Это возымело действие почти немедленно. Нас перевели в другую камеру для 58-й статьи.
<…> Недели полторы, проведенные на Красной Пресне, оказались, таким образом, неплохой увертюрой к лагерной жизни.

Солнце идет с запада. Торонто, 1980
Об авторе

Анатолий Марченко <1968>

Перед отправкой из Бутырок на Краснопресненскую пересылку я, как и прочие этапники, сдал администрации почтовую открытку с адресом, по которому надлежит сообщить место назначения заключенного. За те три дня что я провел на Пресне, Н. П. успела передать мне передачу и деньги, и мне удалось до этапа купить в ларьке продукты на законную десятку в месяц. <…> еще в вокзальной камере на Пресне стало известно, что наш этап идет на Киров и Пермь.

Полностью: Живи как все. Нью-Йорк, 1987. То же. М., 1993
Об авторе

P. S.
Николай Минаев. Фото: журнал lucas-v-leyden

Николай Минаев

***

Юноши и малолетки,
Взрослые и старики,
Словно сельди в бочке, в клетке
Около Москвы-реки.

Ежедневно две оправки,
Смысл которых невысок,
И прогулка, где ни травки,
Только небо да песок.

От горбушки до баланды
День плетется не спеша,
И лишь окрикам команды
Внемлет сонная душа.

И, родя глухие вести
Средь невежества и тьмы,
Время топчется на месте
В четырех стенах тюрьмы.

1944 г., Москва
Минаев Н. Нежнее неба. Собрание стихотворений. М., 2014
Об авторе

Евгений Натаров
ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1138, 3067, 3097, 3098, 3119, 3140