25.08.1968
Вводная статья
50-е отделение милиции
Главное здание МГУ
Институт им. Сербского (Пречистенская психиатрическая больница для заключенных)
Институт радиоинженерии и электроники Академии наук СССР
Институт русского языка АН СССР
Институт элементоорганических соединений Академии наук СССР
Казанский вокзал / Вагон-приемник Казанского вокзала
Квартира Александра Гинзбурга
Квартира Анатолия Якобсона
Квартира Вадима Делоне
Квартира Владимира Дремлюги
Квартира Ильи Габая
Квартира Константина Бабицкого
Квартира Ларисы Богораз
Квартира Льва Копелева
Квартира Натальи Горбаневской
Квартира Павла Литвинова
Квартира Петра Григоренко
Квартира Татьяны Баевой
Ленинградский вокзал
Лефортовская тюрьма
Лобное место. Протесты на Красной площади
Лубянка, 2
Московский государственный педагогический институт иностранных языков им. Мориса Тореза
Народный суд Пролетарского района
Научно-исследовательский институт ядерной физики МГУ
Октябрьская площадь
Площадь Маяковского
Тимирязевский суд
Ярославский вокзал
50-е отделение милиции

Объекты на карте:

50-е отделение милиции
17-е отделение милиции

50-е отделение милиции

Адрес: Москва, Пушкинская ул., д. 15/3; затем Пушкинская ул., д. 28

Главное 50-е отделение милиции («полтинник») – место, куда привозили митингующих с Пушкинской площади и площади Маяковского. Сюда же привезли 11 человек, задержанных на Красной площади 25 августа 1968 года.

«Полтинник» — 50-е отделение милиции, находившееся на Пушкинской улице (нынешняя Большая Дмитровка), было хорошо известно московским диссидентам, поскольку сюда, в силу географической близости к Пушкинской площади и площади Маяковского, привозили многих митингующих. R 1968 году отделение милиции под номером 50 переехало на проезд Братьев Черепановых, на Пушкинской улице, в доме 28, открылось 17 отделение милиции, однако и его еще долго называли «Полтинником». Сюда же 25 августа 1968 года в полдень были доставлены одиннадцать человек с Красной площади: восемь участников демонстрации, двое их знакомых (Майя Русаковская и Инна Корхова) и случайный прохожий (Михаил Леман), которого приняли за знакомого демонстрантов. Как вспоминает Наталья Горбаневская, в отделении милиции их держали несколько часов.

В самом начале мы потребовали, чтобы Виктору Файнбергу сделали медицинскую экспертизу. В связи с этим дежурный милиционер записал все наши фамилии, имена и отчества, и дознанию не пришлось заниматься процедурой установления наших личностей. Через некоторое время приехал испуганный врач, Виктора увели, и больше мы его не видели. Как я потом узнала, в материалах дела этой экспертизы не было: то ли ее вообще не произвели, то ли выделили из дела вместе с остальными материалами Файнберга. А она была бы объективным показанием о методах расправы с демонстрантами.
Кроме того, мы заявили, что задержанные вместе с нами люди не участвовали в демонстрации: пусть их допросят раньше, чтобы зря не держать. Их допросили, но не отпустили, а продержали до позднего вечера, как и нас.
Когда прошло три часа, Володя Дремлюга встал и спокойно пошел к выходу, вызвав ярость нашего стража. Володя спокойно объяснил, что больше трех часов нас не могут держать без постановления о задержании. Мы присоединились к его заявлению. Милиционеры забегали, и вскоре в дверь заглянул какой-то человек:
— Литвинов здесь есть?
Павлика увели на допрос. За ним Ларису, следующей — меня.
Сидя в «полтиннике», мы не раз вспоминали пророческую песенку-пародию: «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз, еще Пашку, и Наташку, и Ларису Богораз».
Допрашивал меня следователь Московского УООП Василенко. Я дала показания о расправе с демонстрантами: о том, как рвали плакаты, о побоях, которые я видела, о том, как у меня поломали флажок, о женщине, которая била меня в машине. На все вопросы о самой демонстрации, о ее подготовке и организации я отказалась отвечать — только подчеркнула, что демонстрация была сидячая, поэтому ее участников легко отличить от людей, задержанных случайно. Свой отказ я объяснила тем, что единственными нарушителями общественного порядка на Красной площади были те, кто разгонял демонстрацию и избивал мирных демонстрантов, — поэтому только об их действиях я и буду говорить. Стремясь быть последовательной, я отказалась отвечать даже на вопрос, когда началась демонстрация.
С готовым протоколом в руках и со мной Василенко спустился с третьего этажа в коридор второго и пошел в кабинет с кем-то советоваться. Из другого кабинета доносился неразборчивый яростный крик следователя. Можно было понять только «Как вам не стыдно!». Отвечал ему голос настолько тихий, что об ответе можно было только догадываться по паузам в озлобленном крике. Мне сразу представилось, что там Лариса, и стало очень больно: лучше б на меня кричали. Я так и не знаю, кого так грубо допрашивали.
Снизу, где остался мой малыш, ничего не было слышно, как я ни прислушивалась.
Василенко вышел от начальства и снова пошел со мной наверх. Он взял новый лист для протокола, заполнил страницу анкетных данных и снова задал вопрос относительно демонстрации. Я сказала, что дала все показания, какие считаю нужным. Не добившись толку, следователь порвал пустой протокол и снова повел меня на второй этаж.
Конечно, оба раза он не так-то быстро соглашался с моим отказом от показаний. В ход шли все средства убеждения, вплоть до классического: «А ваши товарищи все рассказывают».
— Это их личное дело, — сказала я, улыбнувшись. Если б они и правда «все» рассказывали, это ничего не изменило бы в моих показаниях. Да я-то знала моих товарищей. А вечером того же дня, во время очной ставки, о которой я еще скажу, я увидела на столе у майора Караханяна протокол Дремлюги — только анкетную страницу. Но и по ней было видно, что Володя оказался еще последовательнее меня. В обоих местах, где должна была стоять его подпись — под анкетными данными и под предупреждением об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний — следователю пришлось написать: «Подписать отказался». А допрашивали нас как свидетелей. И опознавали — как «свидетелей».
«Опознавали» меня вечером, в девятом часу, а все это время до опознания я провела в каком-то из кабинетов второго этажа, ничего не зная о своем младенце. Меня стерегли — то один милиционер, то другой, притом они были очень недовольны этой заботой: у них, видно, и без нас хватало дела. Толстого пожилого милиционера я спросила, как там ребенок, не видел ли он. «Его нянчит ваша подруга». Потом уж я узнала, что с малышом больше всего нянчились Инна и Миша Леман, а был какой-то момент, когда с ним не осталось никого, кроме молодого и, к счастью, доброго милиционера. Малыш, впрочем, вел себя идеально, хотя мог бы и покричать: я кормила его в середине дня, а из того прикорма, что у него был, одну бутылочку кефира разлили, обыскивая коляску, а творог от жары испортился, так что без меня ребята дали ему съесть немногое, что оставалось.
С этим же толстым милиционером мы побеседовали о Чехословакии: «Вы сейчас говорите, что там контрреволюция и надо вводить войска, — потому что так написано в газетах. А через месяц скажут, что не надо было вводить войска, — и вы будете повторять это за газетами».
<…> Я еще не предполагала, что меня выпустят, и, глядя в окно, навсегда запоминала бедный пейзаж: облупленные желтые стены, замыкавшие голый внутренний двор, и два дерева, поднимавшихся высоко позади стены. Впрочем, в какой-то момент я испытала ясное ощущение, что меня выпустят. Была я очень спокойна, только скорее хотела соединиться со своим ребенком.
<…> Перед опознанием и очной ставкой меня вывели в коридор, и тут я в последний раз увидела Ларису. Ее увозили на обыск. «Ларик», — окликнула я. Она улыбнулась и помахала рукой. И все время улыбалась.
А после очной ставки я на минуту увидела Павлика. Он тоже был просветлен, но это выражалось не в радостном оживлении, как у Лары, а в какой-то особенно явной мягкости. Так я простилась с двумя своими сердечнейшими друзьями.
И наконец мне сказали: «Вы свободны. Пойдете с этим товарищем».
И, не слишком задумываясь, свободна ли я вообще или только от очной ставки, в сопровождении этого «товарища» я спустилась вниз, к моему младенцу, который как раз к этому времени доконал последние сухие штаны. А вся коляска была увешана мокрыми. Вместе с коляской нас погрузили в милицейский газик и повезли домой, на обыск.

Горбаневская Н. Полдень. М., 2007

Виктора Файнберга увели на второй этаж для медицинской экспертизы. Файнберг вспоминает, что к вечеру в 50-е отделение милиции приехали сотрудники КГБ с понятыми.

Один понятой был такой вальяжный, как настоящий рабочий пролетарий, ветеран войны, [на груди] у него планки орденов, седые усы, член партии, конечно. И он говорит: «Когда мы освобождали Прагу, чехи нам говорили — не уходите. Нас предадут. И теперь так и получилось». Я говорю: «А кто же их предал?». Тот посмотрел на полковника [КГБ] и не знал, что сказать. Он говорит: «Дубчек». Полковник ему сказал: «Не надо!». Потому что в то время кончились [советско-чехословацкие] переговоры, видимо.

Интервью с Виктором Файнбергом, Институт изучения тоталитарных режимов, 6 августа 2013 года

Как вспоминает Файнберг, он больше не видел своих товарищей пять с половиной лет. Из демонстрантов отпустили только Наталью Горбаневскую, у которой было двое маленьких детей, и Татьяну Баеву, которую демонстранты уговорили сказать, что она не участница демонстрации. Остальных после допросов отвезли в Лефортовский следственный изолятор.

Интервью Виктора Файнберга, Институт изучения тоталитарных режимов. 2008
Источники, литература, ссылки:
Горбаневская Н. Полдень. М., 2007