МОГЭС / ОТБ-12

Адрес: г. Москва, Раушская наб., д. 8, 10, 12 (в 1936 г. — Раушская наб., д. 10)

Московская государственная электрическая станция № 1 (ныне ГЭС-1 имени П. Г. Смидовича). В феврале 1921 года на принудительные работы сюда направлялись заключенные Ордынского лагеря (ГАРФ. Ф. Р-4042. Оп. 1а. Д. 28. Л. 2-3). Для работы на электростанции заключенных специалистов ОТБ-12 (имеющего, соответственно, электротехнический профиль) возили из «Бутырки», предположительно, до лета 1932 года.

Московская государственная электростанция (МОГЭС, сейчас — ГЭС-1). Вторая половина 1920-х гг. Фото: А. Родченко
О Московской электростанции

МОГЭС — Московская государственная электрическая станция № 1 (ныне ГЭС-1 имени П. Г. Смидовича) (в 1936 году — Раушская набережная, 10).

История станции начинается с 1886 года, когда по инициативе братьев Вернера и Карла Сименсов, работавших в России с 1852 года и возглавлявших компанию «Сименс и Гальске», в Санкт-Петербурге было создано «Акционерное общество электрического освещения 1886 года». Деятельность общества в Москве началась с заключения в апреле 1887 года договора с городской управой, согласно которому обществу предоставлялось право прокладывать по улицам подземные электрические провода. 31 июля 1887 года правление «Акционерного общества электрического освещения 1886 года» заключает первый контракт на освещение частного владения в Москве — пассажа г-жи Постниковой на Тверской улице (сегодня в этом здании расположен Театр им. М. Н. Ермоловой). Именно эту дату принято считать днем рождения Мосэнерго.

На углу Георгиевского переулка и улицы Большая Дмитровка началось строительство первой центральной электростанции «Общества 1886 года». В декабре 1888 года первая центральная электростанция Москвы — Георгиевская — дала ток, который шел в основном на освещение Кузнецкого Моста.

5 сентября 1895 года «Общество 1886 года» получило от московской городской управы концессию на электроснабжение Москвы сроком на 50 лет. Предполагалось, что спустя полвека все имущество должно было быть безвозмездно передано в собственность города. Договор обязывал общество отчислять в пользу города 6% валового дохода ежегодно и 3% с валового дохода для технических целей.

Заключив договор с городскими властями, «Общество 1886 года» приступило к созданию новой электростанции. К 1 ноября 1896 года были собраны заявки от абонентов, желающих подключиться к новой станции. Согласно этим заявкам, должно было быть подключено 23 435 лампочек. Самая большая заявка была от храма Христа Спасителя — 3350 штук. В июне 1896 года началось строительство электростанции на берегу Москвы-реки, между Раушской набережной и Садовнической улицей. Электростанция получила название Раушская (сегодня — ГЭС-1 им. П. Г. Смидовича, филиал ОАО «Мосэнерго»).

В проектировании станции и электрического оборудования принимал участие инженер Р. Э. Классон. Здание сооружено в 1886–87 годах по проекту инженера Н. В. Смирнова, архитектора Н. П. Басина и др. Для строительства было выбрано удобное место в центре города: по воде легко подвозить топливо, главные потребители энергии — владельцы китайгородских домов, ток шел только на освещение, поэтому днем электростанция замедляла работу. Зато с наступлением сумерек работала на пределе. Работала всегда, ни на один день не останавливалась до сих пор. Весь ток для центра города до сих пор поступает отсюда.

Московская электростанция. 1897–1910 гг.

Московская электростанция. Фото: oldmos.ru

Первоначально станция давала электричество для освещения центральных улиц Москвы и некоторых промышленных предприятий. В 1933 году здесь установлен первый отечественный теплофикационный блок мощностью 100 МВт (станция по существу стала первой ТЭЦ).

В 1990-х годах станция и ее филиал ГЭС-2 обеспечивают теплом центральные районы столицы и покрывают частично дефицит мощности в электрических сетях этих районов. Топливом для ГЭС-1 служат природный газ и мазут, для филиала — газ. 

Архитектура электростанции

Основной корпус электростанции (был выстроен со стороны набережной) напоминал когда-то романскую базилику. После реконструкции здания в 1920-х годах старый фасад с коваными козырьками и флюгерами, датой строительства «1897» и даже с табличками об уровнях наводнений сохранились. Вообще, двор МОГЭС, занятый зданиями разных эпох, — архитектурный заповедник, бережно сохраненный энергетиками. Например, здесь можно обнаружить профиль Ленина на одной из фасадных стен времен «оттепели», отделку в стиле ар деко в некоторых рабочих помещениях. Со стороны Садовнической улицы, за воротами с орнаментом в виде металлических молний, видна часть двора.

В 1920-х годах возведен выходящий на набережную корпус в формах конструктивизма (архитектор В. Е. Дубовской). В 1924 году к зданию пристроена котельная (архитектор И. В. Жолтовский). В 1920–1930-х годах МОГЭС был одной из визитных карточек плана ГОЭЛРО.

Академик Жолтовский отказался от ордерной системы и ренессансного декора (подробнее), однако сохранил принципы гармонизации, присущие классической архитектуре. Впервые в своей практике столкнувшись с новыми для классической традиции материалами — металлом и стеклом, он нашел им принципиально новое применение. Композиция фасада основана на повторении пар мощных, сплошь остекленных эркеров, поднимающихся почти на всю высоту здания. Эркеры несколько расширяют помещение котельной и способствуют ее лучшему освещению. Стеклянная стена фасада воспринимается не как ограждающая плоскость, инертная «выгородка» в пространстве, а как упругая оболочка, самостоятельно формирующая облик сооружения.

Проект котельной МОГЭС. 1924 г. Архитектор И. Жолтовский

Проект котельной МОГЭС. Фото: sovarch.ru

МОГЭС. Фото: музей истории Мосэнерго

МОГЭС

Дело «вредителей» — энергетиков

Из воспоминаний инженера-энергетика Ф. А. Рязанова:

В конце 1930 г. постепенно, один за другим были арестованы ряд видных инженеров Мосэнерго, в том числе В. И. Яновицкий, В. Д. Кирпичников, Б. В. Крылов, Б. А. Барсуков и несколько ведущих работников электростанций. Сначала мы недоумевали, каким образом они могли оказаться вредителями. Но после ареста Барсукова, человека, которого я знал очень близко и в честности которого я был уверен и никак не мог поверить, что он вредил государству, я стал сомневаться в виновности и остальных.
Наконец в один день были вызваны в ГПУ я и [инженер МОГЭС] Петр Григорьевич Грудинский и арестованы. <…> При аресте мне было предъявлено несерьезное обвинение в том, что я, главный инженер 1-й МГЭС, довел запас нефти на станции до однодневного расхода. Мои объяснения и письменное заявление о том, что в течение более чем полумесяца я бил по этому поводу тревогу всюду, включая высшее начальство и Моссовет, который распределял нефть, не помогли. Через неделю меня впервые вызвали на допрос и предложили писать о диверсионной организации и вредительстве на станции. О нефти разговора и не было. Конечно, писать мне было нечего.
Вначале я просидел на Лубянке два месяца в общей камере, где было десять человек. Условия были сравнительно сносные. Получал от жены бельевые и продовольственные передачи. <…> В течение этого времени меня часто вызывали на допрос, держали там по полчаса и больше, но время проходило однообразно. Допрос обычно проводился наиболее мирно настроенным следователем Ф. И. Протасовым. Он спрашивал:
— Ну как, Федор Алексеевич, будем писать?
Я обычно отвечал:
— Вы же знаете, Федор Иванович, что писать мне не о чем.
— Писать нужно, нужно!
После этого отправлял меня обратно в камеру. Через два месяца такие мирные встречи со следователем кончились. Меня перевели в одиночную камеру и лишили передач. Это было чувствительно. Без передач было довольно голодно. <…> Сильно страдал я из-за отсутствия бельевых передач. Приходилось раз в неделю в бане потихоньку стирать единственную сорочку и сушить ее в камере. По истечении нескольких дней вызвали на допрос. Характер допроса изменился. Сообщили, кто из арестованных могэсовцев написал обо мне, что я входил во вредительскую организацию. Через несколько дней показали частично писательства некоторых инженеров, в том числе и схему организации диверсионных ячеек, причем во главе диверсионной ячейки 1-й МГЭС значился я. Я ответил, что ни в какую вредительскую организацию не входил и это утверждение голословно.
— Как же не входили, если ГПУ утверждает это, а ГПУ никогда не ошибается?
Меня это взорвало, и я ответил:
— Что же ГПУ — папа Римский, который тоже никогда будто бы не может ошибаться? Я вот тоже могу утверждать, что Вы входили в такую организацию.
<…>
Потом устроили очную ставку с В. Д. Кирпичниковым. Он чувствовал себя при этом неважно, старался не смотреть мне в глаза, но «по-дружески» советовал мне писать. Так как это не заставило меня писать, то при допросах стали угрожать, что своим упорством я не только погублю себя, но и семью. Вслед за этим был инсценирован арест жены. Сначала приоткрыли дверь в комнату, где сидела жена, и следователь ее допрашивал. На другой день показали, как ее ведут по коридору с конвойным, якобы из тюрьмы на допрос. Все это, конечно, меня сильно удручало. Появились сомнения, правильно ли я поступаю. Ведь написали же всякие выдуманные «вредительства» многие инженеры, лишь я один не пишу.
Вероятно, думал я, им дадут какое-то наказание, а по отбытии его они будут жить, а вот этого нельзя [будет] сказать обо мне. Кроме того, появились мысли и о том, что, действительно, своим «упорством» погублю всю семью. В этот трудный момент я услышал разговор дежурного по тюрьме с Кирпичниковым. Оказывается, он сидел в камере против моей. Из разговора я понял, что ему предоставлены кое-какие льготы. Дежурный относился к нему предупредительно, даже по просьбе Кирпичникова открывал иногда на время дверь его камеры. Ох, как ненавидел и презирал я в то время Виктора Дмитриевича. Но вот однажды я решил выглянуть в коридор через небольшое отверстие размером сантиметров двадцать на двадцать, сделанное в стене для освещения камеры [из коридора]. Отверстие было на уровне немного выше моей головы, и я встал на койку. Как раз в этот момент подошел к такому же отверстию в своей камере Кирпичников. Он быстро знаком показал, что хочет мне что-то сказать. Действительно, через минуты две он поднес к отверстию серую бумагу, где было написано примерно следующее:
«Не сердитесь на меня, я желаю Вам только лучшего. Поверьте, что я очень долго держался и начал писательства лишь после того, как убедился, что [чекисты] пойдут на все, вплоть до физического уничтожения».
Написано это было в два или три приема, так как приходилось писать очень крупно, чтобы я мог прочитать. Когда он по выражению моего лица убедился, что я изменил к нему свое отношение, он путем письменных вопросов узнал, что я давно не получаю передач, и предложил кое-чем подкормить меня. Написал, что при очередном выпуске в уборную он попросит выпустить его вне очереди как раз передо мной и оставит для меня сверток на бачке для воды над унитазом. Когда стали выпускать в уборную, я с замиранием сердца прислушивался к тому, что происходит в коридоре. Слышу, как только захлопнулась дверь в соседней камере, Кирпичников попросил дежурного срочно его выпустить, так как у него сильно схватило живот. За ним выпустили меня. На одном бачке я заметил небольшой серый сверток. Улучив момент, когда только что закрылся глазок в двери, я быстро встал на унитаз, достал сверток и спрятал у себя на груди. В этот вечер я с огромным удовольствием смаковал бутерброд с колбасой и две мармеладки. Через день-два подобная передача повторилась.
Вскоре после этих событий на меня при допросе был произведен сильный нажим сразу двумя следователями, потом подошел и третий. Мне показали еще одно писательство с разоблачением меня и требовали, чтобы я начал писать. При этом они сказали: «Неужели Вы думаете, что мы поверим Вам одному, когда против Вас написали семь человек?» Я был уже к этому времени сильно надломлен и решил, что, пожалуй, для меня лучше будет начать писать. Я сообщил об этом следователям, но добавил, что не знаю, о чем писать. На это мне ответили: «Вам достаточно сообщали и показывали, о чем пишут другие».
Я согласился писать. После первых фраз о том, что я потворствовал вредительству, мне дали письменные принадлежности, чтобы я писал дальше в камере. При последнем допросе вторым следователем был Григорьев, третьим — Семенов, оба очень жестокие. Вслед за этим мне были вновь разрешены передачи, устроили свидание с женой и скоро перевели в общую камеру. С Кирпичниковым мы стали переписываться сразу же, как только я получил бумагу и чернила. Письма писали на серой бумаге печатными буквами и запихивали их за стенку общих умывальников в уборной, где с правого верхнего края отскочила штукатурка и образовалась щель. Корреспонденция проходила благополучно, и два-три раза я получал письма от него и отправлял ему. Однажды я взял очередную корреспонденцию, но в камере убедился, что это было мое последнее письмо. На следующий день я положил его опять на место, но его все не брали.
Дня через два после этого я решил, что Кирпичников покинул уже Лубянку и уничтожил свое письмо. Как узнал я позднее, оказалось, что после пересмотра дела МОГЭС и указания считать ранее установленные Военной коллегией Верховного суда СССР меры наказания «условными», В. Д. был направлен в Бобрики 13–8 (ОКБ в г. Сталиногорске, ныне — Новомосковск Тульской обл.), где вместе с другими ведущими инженерами МОГЭС работал в Особом конструкторском бюро — в основном, по проектированию электростанций.
Петр Григорьевич Грудинский, который находился тоже там, недавно рассказал мне, что он много работал в ОКБ вместе с В. Д. и выполнял для него всю чертежную работу по мельнице-пушке и по туннельному котлу к проекту Турбокотла. В первое время по приезде в Бобрики они вместе ходили под конвоем на строительство электростанции в период начала фундаментных работ. В. Д. не понравились ранее запроектированные фундаменты, и он предложил новые, столь же надежные, но значительно упрощенные и более дешевые. Они и были приняты к исполнению.
<…>
Кроме племянника В. Д. в Бобриках навещали его сын Юрий Викторович и падчерица Люция Карловна Краузе. Л. К. сообщила мне, что <…> в конце 1930 г. [его жену] Люцию Ивановну продержали около десяти дней на Лубянке, причем В. Д. показывали, как ее водили на допрос с конвойным и как она на допросе плакала. Это был один из приемов заставить В. Д. писать про себя, как про вредителя. Рассказала она и о том, что вскоре после смерти [своей матери] Л. И., которую она переживала столь тяжело, что никто при ней не считал возможным упоминать об умершей, за ней приехал следователь и привез ее на Лубянку. Там предложили ей сообщить В. Д. о смерти Л. И. С ней сделался сильнейший припадок. Все очень перепугались, и ее отнесли в закрытую машину и в бессознательном состоянии внесли в квартиру, где она очнулась только через несколько часов.
В одиночке я провел два трудных месяца. В следующей, общей, камере прожил без всяких вызовов еще около двух месяцев. Это было время тревожных ожиданий. <…> Наконец вызывают меня с вещами. У подъезда стоял закрытый фургон — черный ворон, как тогда его называли. Привезли в Бутырскую тюрьму и направили в одну из общих камер. Камера была большая — не меньше, чем на 40–60 чел., с двухэтажными нарами по обеим боковым стенам. На Лубянке камеры с койками были уютнее. Две ночи пришлось провести на полу, так как все места на нарах были заняты.
<…>
Как-то
меня вызвали из [уже другой, откуда заключенные обычно покидали тюрьму, круглой] камеры, прочитали решение Военной коллегии. Выяснилось, что я обвинен по трем пунктам статьи 58: во вредительстве, диверсии и в чем-то еще. И приговорен к десяти годам заключения. Потребовали расписаться в том, что я извещен об этом. Через несколько дней после этого меня вызвали с вещами. Думал, что отправят куда-нибудь на Магнитку или дальше. Но никакого транспорта на этот раз не было, а предложили идти в проходную. Здесь мне выдали мой паспорт и сказали, что свой портфель могу получить завтра на Лубянке у одного следователя. Когда я спросил, куда я должен идти, мне ответили, что куда хочу. Тут же спросили, известно ли мне, что дело МОГЭС пересмотрено и приговор считается условный. Я ответил, что об этом ничего не знаю, и спросил, что значит — «условный»? Он объяснил так: если в течение десяти лет за мной не будет замечено ничего предосудительного, то все будет в порядке.
<…>
[На Лубянке] работник, к которому меня направили, сказал, что вряд ли мне удобно вернуться на работу в МОГЭС, и предложил поехать на оборонный химический завод № 80 имени Свердлова близ Горького. <…> Директор завода предложил мне занять должность главного энергетика. <…> В январе 1932 г. пришлось ехать на Горьковскую ГРЭС, где мне предложили быть главным инженером станции.

 Дело «вредителей» в МОГЭС

Судьба одного энергетика

Одним из репрессированных инженеров, имеющих отношение к работе на МОГЭС, является Борис Алексеевич Барсуков. Согласно информации с сайта Музея энергии, он родился в 1890 году в Моршанске (по др. сведениям: с. Жуковка Мосальского уезда Калужской губ.). Закончил Московское коммерческое училище, затем Петербургский политехнический институт. Во время учебы стажировался в Москве, на московской электротехнической станции (после революции — МОГЭС). Туда же поступил работать после окончания института в 1915 году.

К 1930 году Барсуков занимал должность помощника директора правления МОГЭС по технической части. Часто выезжал в зарубежные командировки. В 1930 году был в Америке, на обратном пути заезжал во Францию и Германию. В то время было уже известно о происходивших в СССР фальсифицированных процессах, и зарубежные коллеги уговаривали Барсукова не возвращаться в Советский Союз. Но для него это было неприемлемо.

Барсуков был арестован 19 декабря 1930 года на платформе Белорусского вокзала, когда он возвращался из командировки. Это были массовые аресты среди работников МОГЭС (в доме, где жили Барсуковы — Крапивенский переулок, — были арестованы восемь руководящих работников МОГЭС). Процесс длился почти год. Обвинен во вредительстве, приговорен к заключению на шесть лет, но в июне 1931 года был условно освобожден.

Барсуков был единственным из арестованных инженеров-энергетиков, который после освобождения вернулся в систему МОГЭС на прежнюю должность. По воспоминаниям Ф. А. Рязанова, арест сильно подействовал на него: он стал замкнутым, нелюдимым, и в последние годы был близок лишь с Николаем Павловичем Адриановым, занимавшим пост главного инженера Мосэнерго (бывш. МОГЭС). Проработал здесь начальником отдела эксплуатации до своего второго ареста в 1936 году.

Вторично арестован 2 октября 1936 года (по делу проходила большая группа технического персонала МОГЭС). Формально это было связано с аварией на одной из электростанций (за месяц до ареста Барсуков был отстранен от работы). За «участие в контрреволюционной террористической организации» 3 августа 1937 года приговорен ВК ВС СССР к расстрелу. Похоронен на Донском кладбище в Москве. Реабилитирован 28 мая 1956 года. ​(Другая информация с сайта «Семейные истории»: в 1936 году Борис Алексеевич был вторично арестован и умер в ссылке в 1939 году. В 1955 году был посмертно реабилитирован.)

Могэс в массовой культуре

В одном из эпизодов фильма Павла Лунгина «Такси-блюз» запечатлен двор ГЭС-1.

Москве говорить не с кем и незачем. Она в России — как иностранка. <…> Приезжий джазмен вызволяет из неволи Леху Селиверстова. Впрочем, сюжетно иностранец необязателен в «Такси-блюзе» — настолько по-заграничному снята Москва Павлом Лунгиным и его оператором Денисом Евстигнеевым. Помню, выйдя из кинотеатра, мой знакомый сказал: «Слушай, мы, оказывается, живем в красивом городе… прямо как в "Париже, Техасе" у Вендерса».
Именно взгляд иностранца обеспечивает ту глянцево-открыточную Москву, которая только и может существовать в качестве мифа.

Кузнецов С. Это наш (ваш, их) город: нужное подчеркнуть // Журнал «Сеанс»

Клип группы Pet Shop Boys на песню «Go West» был снят в Москве в 1993 г.

В 1993 году группа Pet Shop Boys выпустила музыкальный клип на песню «Go West». Съемки клипа проходили в Москве, и верхотура электростанции стала одной из площадок для съемок (наряду с Красной площадью и ВДНХ). Запечатленные в кадре серп и молот оставались на крыше ГЭС-1, предположительно, до 1995 года.

В 2012 г. студентам МАРХИ в качестве преддипломной работы под руководством архитектора Наринэ Тютчевой предложили разработать проекты модернизации МОГЭС-1 на Раушской набережной. Старейшая электростанция в городе, построенная на острове Балчуг в 1897 году, до сих пор обеспечивает энергией несколько кварталов в центре Москвы, однако на её территории остаётся множество незадействованных объектов, которые можно перепрофилировать. Несколько строений МОГЭС обладают статусом памятников.