Лубянка, 2

Адрес: г. Москва, ул. Большая Лубянка, д. 2

Здание страхового общества «Россия», в котором в 1919 году разместился Особый отдел Московской ЧК, в течение многих лет последовательно трансформировалось и расширялось, превращаясь в целый квартал для чрезвычайно разросшегося аппарата органов госбезопасности. Именно здесь размещалась внутренняя тюрьма, где «в годы репрессий 1930–1950 годов содержались под арестом выдающиеся государственные и общественные деятели, военачальники, представители науки и культуры» — с такой формулировкой здание ФСБ в 2008 году вошло в реестр объектов культурного наследия.

Внутренний двор Лубянки. Фото: архив Общества «Мемориал»

Внутренний двор Лубянки

Здание органов госбезопасности

До Октябрьской революции на территории между Лубянской площадью и Фуркасовским переулком кроме домов страхового общества «Россия» располагались также строения Введенской церкви, Московской духовной консистории, дворы чиновников и купцов. После революции и окончательной ликвидации страхового общества, его дома, разделенные Малой Лубянкой, были переданы Московскому совету профсоюзов. Однако плачевное состояние здания вынудило деятелей профсоюзов отказаться от такого подарка. Так, в мае 1919 года дом на Лубянке был отдан в пользование НКВД с обязательствами по управлению и ремонту. Однако въехать в него они смогли лишь в сентябре: в разделённых Малой Лубянкой зданиях бывшего страхового общества «Россия» на тот момент все еще проживали жильцы. 

Дома страхового общества «Россия», разделенные улицей Малая Лубянка

В тот же день, когда было принято решение о передаче дома № 2, Моссовет принял постановление об организации Лубянского квартального хозяйства, находящегося непосредственно в управлении НКВД. Его граница определялась четной стороной Большой Лубянки до Лубянской площади, затем по Малой Лубянке шла до Сретенского переулка, по нечетной стороне Большой Лубянки до Рождественского бульвара.

К 1921 году в ведении Лубянского хозяйства находилось более сотни домов, часть которых была занята учреждениями ВЧК, МЧК, НКВД, Революционного трибунала, а в остальных отдельными коммунами проживали преимущественно их сотрудники, которые по роду своей деятельности должны были жить в районе непосредственной близости к этим учреждениям. В том же 1921 году Лубянское квартальное хозяйство обрело статус самостоятельной единицы на правах района, что впоследствии послужило материальной базой для формирования особого лубянского микроклимата.

План Лубянского квартала, конец 1920-х годов. Фото: Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки

План Лубянского квартала, конец 1920-х годов. Фото: Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки

Постепенное увеличение аппарата органов госбезопасности привело к перегруженности основного здания, которое после революции и гражданской войны, стремительно ветшало. К концу 20-х годов задачи ведомства на Лубянке существенно расширяются, растет и штат, поэтому прямо за зданием страхового общества «Россия» расчищается участок, на котором в 1932–1933 годах по проекту архитекторов А. Я. Лангмана и И. Г. Безрукова строится новое здание, выполненное в конструктивистском стиле. Своим главным фасадом новый дом выходит на Фуркасовский переулок, а два его боковых фасада с закругленными углами смотрели на Большую и Малую Лубянку (в настоящее время фасад со стороны М. Лубянки закрыт пристроенным корпусом А. В. Щусева).

Новая постройка, возведенная на месте бывших строений Введенской церкви и дома Бауэра (№ № 6–10, которые по сей день отсутствуют в нумерации), значилась под № 4 и сливалась воедино со зданием бывшего страхового общества. Нижние этажи нового корпуса, построенные вровень с соответствующими этажами старого, были соединены внутренними коридорами. По стилю здание резко контрастировало с домом № 2, подчеркивая возросшую роль увеличившегося аппарата органов госбезопасности. Характерно здесь и традиционное для советского времени переименование: с 1926 года улица Большая Лубянка носит имя Дзержинского — основателя и бессменного лидера чекистов с момента образования ВЧК.

ВЧК при СНК РСФСР

К лету 1919 года Всероссийская чрезвычайная комиссия обладала уже обширным набором полномочий, касающихся внесудебного рассмотрения дел и вынесения приговоров. Кроме того, летом 1919 года Губернские чрезвычайные комиссии включаются в создание лагерей принудительных работ (по согласованию с НКВД).

В течение 1919–1920 года полномочия ВЧК полностью зависели от ситуации на фронтах Гражданской войны. Каждый виток обострения на фронте вызывал беспорядочные аресты «буржуазного» населения и расширение прав ЧК по части чрезвычайных мер. Помимо арестов сражающихся против советской власти, а также лидеров антисоветских партий, склонных остаться за фронтом на случай отступления Красной Армии, чекисты брали в заложники бывших помещиков, купцов, фабрикантов, заводчиков, банкиров, крупных домовладельцев, офицеров старой армии, видных чиновников царского времени и времени Керенского и их родственников.

В октябре 1919 года при ВЧК был организован Особый революционный трибунал для рассмотрения дел о крупной спекуляции. При вынесении решений, как и большинство судов тех лет, трибунал руководствовался исключительно интересами революции (позже дела стали подсудны Верхтрибуналу, и трибунал при ВЧК был упразднен).

К началу 1920 года обстановка в стране изменилась. Пленум ЦК РКП(б) принял предложение Ф. Э. Дзержинского напечатать в прессе от имени ВЧК приказ о прекращении с 1 февраля применения высшей меры наказания местными ЧК. Дела людей, которым угрожал расстрел по приговорам ЧК, передавали в ревтрибуналы. Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 17 января 1920 года «Об отмене применения высшей меры наказания (расстрела)» смертная казнь ненадолго отменяется. Однако уже в приказе Реввоенсовета Республики от 4 мая 1920 года «О революционных военных трибуналах» революционные военные трибуналы наделяются правом применения смертной казни в виде расстрела.

В начале 1920 в целях борьбы с нарушителями трудовой дисциплины, охраны революционного порядка и борьбы с паразитическими элементами в случае, если дознанием не было собрано достаточно данных для направления дел о них в порядке уголовного преследования в ВЧК и ГубЧК, с утверждения ВЧК сохранялось право заключения таких лиц в лагерь принудительных работ на срок не более пяти лет.

В апреле снова было введено военное положение в связи с обострением ситуации на границе с Польшей. Особые отделы ВЧК получили право применения ВМН в местностях, объявленных на военном положении, по постановлению «троек», персонально утвержденных ВЧК.

9 мая 1921 года московский комитет РКП(б) поддержал ходатайство ВЧК перед ВНИК о применении ВМН — расстрела к лицам, совершающим крупные преступления, которые дезорганизуют хозяйственную жизнь страны. Предлагалось в отдельных случаях давать широкую огласку применению чрезвычайной меры наказания. 14 мая 1921 года Политбюро ЦК РКП(б) также поддержало расширение прав ВЧК в отношении применения ВМН.

Декретом СНК от 29 августа 1921 года указывалось, что иностранные граждане, образ жизни, деятельность и поведение которых признавались несовместимыми с принципами и укладом жизни рабоче-крестьянского государства, могли быть высланы из пределов РСФСР по постановлению ВЧК или приговорам судебных органов Республики независимо от полученного ими ранее разрешения на проживание в ней.

В декабре 1921 года ВЦИК в очередной раз принял решение сузить полномочия ЧК, возложив борьбу с нарушениями законов советских республик на судебные органы, тем самым усилив начала революционной законности. В условиях мира отпала нужда в органе, который пользовался, по характеристике М. Я. Лациса, в своей борьбе «приемами и следственных комиссий, и судов, и трибуналов, и военных сил».

ГПУ при НКВД РСФСР

6 февраля 1922 года ВЦИК принял постановление об упразднении ВЧК и образовании Государственного политического управления при НКВД РСФСР. В числе причин реорганизации — окончание гражданской войны, неспособность ВЧК подавить вооруженные крестьянские восстания и саботировавшие себя имена «чрезвычайка» и «чекист», которые стали синонимами беспредела и кровавых расправ. ГПУ поручалась борьба со шпионажем и бандитизмом, охрана границ, железнодорожного и водного сообщения. Дела арестованных ВЧК передавались в ревтрибуналы и суды. ГПУ при этом сохранило свою систему мест заключения и тюремный отдел, однако превратилось в орган дознания и предварительного следствия: арест мог производиться только с санкции прокурора (НКЮ).

Дела по спекуляции, должностным и прочим преступлениям ВЧК подлежали в двухнедельный срок передаче в ревтрибуналы и народные суды. Предполагалось и впредь передавать им в судебном порядке дела о преступлениях, в том числе, направленных против советского строя. Особо важные дела, передававшиеся в трибуналы, предполагали, что председательствовать на них будет сотрудник ГПУ.

Дела по преступлениям политическим, контрреволюционным, шпионажу, бандитизму, а также по делам сотрудников ЧК, имеющих внесудебный приговор ВЧК и ее органов, должно было пересматривать ГПУ. По данного рода делам разрешалось вынесение внесудебных приговоров ГПУ, но с ведома Президиума ВЦИК.

За ГПУ оставалось право изоляции иностранных граждан в лагерях до обмена по соглашению с Народным комиссариатом иностранных дел и с ведома Президиума ВЦИК.

Почетные члены и бюро Союза молодежи ГПУ при НКВД РСФСР — 1922—1923 гг. Рядом Ф. Э. Дзержинским О. Л. Рывкин (слева), председатель и первый секретарь ЦК комсомола, Л. А. Шацкин (справа) член бюро РКСМ, секретарь ЦК РКСМ. Фото: альманах «Лубянка»

Почетные члены и бюро Союза молодежи ГПУ при НКВД РСФСР — 1922—1923 гг. Рядом Ф. Э. ДзержинскимО. Л. Рывкин (слева), председатель и первый секретарь ЦК комсомола, Л. А. Шацкин (справа) член бюро РКСМ, секретарь ЦК РКСМ. Фото: альманах «Лубянка»

С весны 1922 года идет противостояние Народного Комиссариата Юстиции и ГПУ за внесудебные приговоры, в результате которого одну за другой победы одерживает ГПУ:

Март: право применять ВМН в отношении лиц, уличенных в вооруженных ограблениях, уголовников-рецидивистов, пойманных с оружием на месте преступления, а также право ссылать в Архангельск и заключать в Архангельский концлагерь «подпольщиков», анархистов и левых эсеров, всех уголовников-рецидивистов.

Апрель: право непосредственных расстрелов на месте бандитских элементов, захваченных при совершении ими преступления.

Май: право административной ссылки в определенные губернии на срок до двух лет за антисоветскую деятельность, причастность к шпионажу, бандитизм и контрреволюционную деятельность или высылку из пределов РСФСР на тот же срок неблагонадежных русских и иностранных граждан.

Октябрь: право назначать наказания, включая смертную казнь, в отношении лиц, взятых с поличным на месте преступления при бандитских налетах и вооруженных ограблениях (ст. 76,183, ч. 2 и 184 УК РСФСР), а также выносить приговоры по делам о должностных преступлениях сотрудников ГПУ исключительно Коллегии ГПУ, с ведома (но без санкции) Народного Комиссариата Юстиции.

Май 1923 г.: право вынесения внесудебных приговоров по делам о должностных преступлениях сотрудникам Разведывательного управления Штаба РККА и его органов.

Плакат 1930 года, Контрреволюционер-вредитель

«Контрреволюционер-вредитель», плакат 1930 года

ОГПУ при СНК СССР

В ноябре 1923 года ГПУ было преобразовано в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ). Это преобразование было прямым следствием принятого еще 30 декабря 1922 года на 1 съезде Советов «Договора об образовании СССР» в пункте 12 которого говорилось:

В целях утверждения революционной законности на территории СССР и объединения усилий союзных республик по борьбе с контрреволюцией учреждается при ЦИК СССР Верховный суд с функциями верховного судебного контроля, а при СНК Союза — объединенный орган государственного политического управления, председатель которого входит в СНК с правом совещательного голоса.

В соответствующих республиках СССР были созданы Полпреды (сокращено ПП) ОГПУ, деятельностью которых руководило ОГПУ в центре.

Особое совещание при ОГПУ

В марте 1924 года Президиум ЦИК СССР утвердил новое положение о правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок и заключения в концентрационный лагерь, в котором он предоставил ОГПУ право в отношении лиц, признаваемых ими социально-опасными:

а) высылать таковых из местностей, где они проживают, с запрещением дальнейшего проживания в этих местностях на срок не свыше ТРЕХ лет;
б) высылать таковых из тех же местностей с запрещением проживания, сверх того, в ряде местностей или губерний, согласно списка, устанавливаемого Объединенным ГПУ на тот же срок;
в) высылать с обязательством проживания в определенных местностях по специальному указанию Объединенного ГПУ и обязательным в этих случаях гласным надзором местного Отдела ГПУ на тот же срок;
г) заключать в концентрационный лагерь сроком до ТРЕХ лет;
д) высылать за пределы государственной границы Союза ССР на тот же срок.

2. Вынесение постановлений о высылке возложить на Особое Совещание в составе трех членов Коллегии Объединенного ГПУ по назначению председателя ОГПУ, с обязательным участием Прокурорского надзора, коему предоставить право приостанавливать постановления Совещания при ОГПУ и опротестовывать таковые в Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР.

3. При Союзных Республиках вынесение постановления возлагается на такие же совещания в составе членов Коллегии ГПУ при Союзных Республиках под председательством Уполномоченного Объединенного ГПУ, с предоставлением Особому Совещанию при Объединенном ГПУ право пересмотра изменений любого постановления особого Совещания ГПУ при Союзных Республиках.

В 1926 году Особое совещанию при ОГПУ получило право запрещать проживание в определенных местностях лицам, у которых заканчивался срок отбытия изоляции в концентрационных лагерях или ссылки, а также право при вынесении приговоров о ссылке или заключении в концентрационный лагерь запрещать по отбытии им срока наказания обратный въезд в Москву и Московскую губернию.

 
Внесудебные полномочия ОГПУ в борьбе с «накипью НЭПа»

В кампании по борьбе с «накипью НЭПа» органами ОГПУ (Экономическим управлением) с 25 ноября 1923 года по 17 января 1924 года были арестованы 2385 человек. Из них на 1 февраля вместе с семьями высланы из Москвы 1290 человек. По другим данным, с декабря 1923 года по 15 марта 1924 года «тройкой» по очистке Москвы от социально вредных элементов проведено шесть операций. Всего арестовано 2092 человека, из них: освобождены — 279, заключены в концлагерь — 137 и высланы 1679 человек сроком на два-три года.

4 ноября 1925 года Президиум ЦИК СССР законодательно подтвердил право применения административной высылки к лицам без определенных занятий, занимающихся спекуляцией предметами широкого потребления. А также к лицам, занимающимся такой спекуляцией с использованием мошенничества с позиций кооперативных и общественных организаций

1 апреля 1929 года Политбюро ЦК поручило ОГПУ арестовать в ближайшие дни 100–150 спекулянтов по Москве, которые, по его мнению, являлись организаторами на рынке потребительских продуктов очередей, и выслать их в дальние края Сибири.

10 мая 1932 года предлагалось дела о хищениях и разбазаривании продовольствия и промтоваров в товаропроизводящей сети, если установлен сговор должностных лиц товаропроизводящей сети с частниками и крупный размер хищения, систематичность и организованность их, направлять в Коллегию ОГПУ для рассмотрения во внесудебном порядке, квалифицируя преступные действия обвиняемых по 58–7 ст. УК. ПП ОГПУ совместно с представителем местной прокуратуры должны были проверить все подобные дела и передать их на внесудебное рассмотрение в Коллегию ОГПУ.

Не разрешалось направлять на внесудебное рассмотрение дела о мелких индивидуальных хищениях, по которым применялось мера социальной защиты в виде заключения в концлагерь.

20 марта 1933 года заместитель председателя ОГПУ Г. Е. Прокофьев и начальник ЭКУ ОГПУ Л. Г. Миронов сообщили И. В. Сталину общее количество лиц, привлеченных органами ОГПУ за спекуляцию. Это число составляло на 15 марта 53 020 человек.

Из общего числа привлеченных были осуждены судами и органами ОГПУ (Коллегией ОГПУ и «тройками» при ПП ОГПУ) 31407 человек. Органами ОГПУ — 16110 человек.

Также 20 марта 1933 года И. В. Сталину было доложено об общем количестве лиц, привлеченных органами ОГПУ за хищение государственного и общественного имущества, которое составляло на 15 марта 127 318 человек. Из общего количества привлеченных за хищения осуждено судами и органами ОГПУ (Коллегией ОГПУ и «тройками» при ПП ОГПУ) 73 743 человек. По наиболее крупным органами ОГПУ было осуждено 14 056 человек, из них к ВНМ — 2052 человек.

Коллегия ОГПУ

Правом вынесения приговоров обладали Коллегия и Особое совещание (ОСО) при Коллегии ОГПУ, однако приговаривать к расстрелу имела право только Коллегия. На заседаниях Коллегии рассматривались дела, проведенные не только Центральным аппаратом ОГПУ, но и местными органами (полномочными представительствами) ОГПУ. При этом следствие велось на местах (в Ленинграде, на Урале, в Сибири и т. д.), в Москву, за редким исключением, арестованных не этапировали, а направляли лишь следственные дела с предложениями о мерах наказания. В Москве дело рассматривалось в отделах Центрального аппарата и либо ставилось с рекомендацией отдела на заседание Коллегии для вынесения окончательного решения, либо отсылалось назад в местный орган (с рекомендацией о доследовании, прекращении, передаче дела в суд или прокуратуру, и т. д.).

На Коллегию (равно как и на Особое совещание) ни обвиняемые, ни, тем более, свидетели не вызывались, представители защиты в рассмотрении дела также не имели права принимать участие. Заседания, формально делившиеся на распорядительные и судебные, сводились к ознакомлению с заранее подготовленными протоколами, краткому их обсуждению и подписанию. За несколько часов заседания выносилось 30–50, а иногда и более приговоров. В судебных заседаниях участвовала не вся Коллегия, а специально выделенная для этого группа ее членов — обычно не более трех человек. Руководил судебными заседаниями Коллегии в 1926–34 годах, как правило, зам. пред. ОГПУ Г. Г. Ягода.

Другое обстоятельство, понуждавшее отправлять дела не в общие суды, а в собственные судебные органы ОГПУ, — это слабая доказанность обвинений, явная во многих случаях их сфальсифицированность, откровенные нарушения требований УПК и т. п. В общих судах и трибуналах 1920 — начала 30-х годов риск, что дело вернут на доследование или даже вовсе его прекратят, был гораздо выше, чем в случае рассмотрения дела на Коллегии или ОСО.

Из такого рода дел в судебные инстанции направлялись лишь те, которые по замыслу властей должны были рассматриваться на открытых процессах («Шахтинское», «Союзного бюро меньшевиков» и т. п.). С образованием НКВД в июле 1934 года Коллегия была ликвидирована.

Всесоюзная сводка движения арестов. ОГПУ и его органов за 1926 год

Всесоюзная сводка движения арестов. ОГПУ и его органов за 1926 год

Особое Совещание при НКВД СССР

— А что такое ОСО?
 — Как? Вы и этого не знаете? — поднял голову Буддо. — Какой же вы научный работник! О-СО! Особое совещание! Это такая хитрая машинка, что мы вот сидим тут, а она штампует наши судьбы там, в Москве. И все — пять, восемь, десять лет, пять, восемь, десять! И распишитесь, что читали.
 — Как штампует? Даже не взглянув на меня?

Домбровский Ю. Факультет ненужных вещей. М., «Книжная палата», 1990

Особое Совещание при НКВД СССР было создано постановлением ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 года и существовало до 1 сентября 1953 года.

За это время Особым Совещанием было осуждено 442 531 человек, в том числе к высшей мере наказания 10 101 человек, к лишению свободы 360 921 человек, к ссылке и высылке (в пределах страны) 67 539 человек и к другим мерам наказания (зачет времени нахождения под стражей, высылка за границу, принудительное лечение) 3 970 человек. Подавляющее большинство лиц, дела на которых рассмотрены Особым Совещанием, осуждено за контрреволюционные преступления.

7 марта 1935 года вышло его директивное письмо № 13, согласно которому частные определения о передаче контрреволюционных дел из спецколлегий в Особое совещание НКВД должны были выноситься в тех случаях, когда недостаточно улик и доказательств о виновности лица, но были факты, «свидетельствующие о социальной опасности обвиняемого в силу его связи с преступной средой».

Таким образом, дела передавались не на дополнительное расследование, а в НКВД, где судьба несчастных была предрешена.

«Большая двойка»

Порядок осуждение лиц был введен пунктом 6 приказа НКВД СССР № 00485 от 11 августа 1937 года:

На отнесенных в процессе следствия к первой и второй категории, каждые 10 дней составляются списки с кратким изложением следственных материалов, характеризующих степень виновности арестованного, которые направляются на окончательное утверждение в НКВД СССР.
Отнесение к первой или второй категории на основании рассмотрения следственных материалов производится Народным Комиссаром Внутренних Дел республики, начальником УНКВД области или края, совместно с соответствующим прокурором республики, области, края.
Списки направляются в НКВД СССР за подписью Народного Комиссара Внутренних Дел республики, начальников УНКВД и Прокурора соответствующих республик, края и области.
После утверждения списков в НКВД СССР и Прокурором Союза приговор немедленно приводится в исполнение, т. е. осужденные по первой категории — расстреливаются и по второй отправляются в тюрьмы и лагеря, согласно нарядов НКВД СССР.

Оперативный приказ Народного Комиссара внутренних дел СССР № 00485

После составления обвинительного заключения на обвиняемых составлялась справка с изложением сути обвинения и следственных материалов. Затем они шли на рассмотрение наркома внутренних дел союзной или автономной и республики или начальника УНКВД или ДТО и прокурора республики, края, области или железной дороги (т.н. «малая двойка»). После рассмотрения они перепечатывались уже за их подписью. Потом они еще раз перепечатывались, но уже в виде списков, напечатанных на листах с текстом в альбомной ориентации страницы. Такие сшитые в папки листы иногда именовали — «альбомы», а порядок рассмотрения дел — «альбомный».

Такие альбомы отправлялись на Лубянку с сопроводительным письмом наркома внутренних дел союзной или автономной республики, начальника УНКВД области или края или начальника ДТО железной дороги.

В Москве списки рассматривали сотрудники ГУГБ НКВД. При рассмотрение «альбомов» сотрудники ГУГБ НКВД вносили в него исправления и поправки в части решения судьбы обвиняемого — переносили из  1-й  категории во  2-ую  (и наоборот), указывали конкретный срок заключения осужденным по  2-й  категории (10 лет, 8  и т. д. , а также ссылка и высылка за границы СССР. Последнее особенно часто применялось к иностранным подданным по некоторым «линиям»), давали указание направить дело на ВКВС, Особое Совещание или в суд, направить дело на доследование, снять дело с рассмотрение, освободить обвиняемого.

Протокол шел на визирование Ежову, затем с курьером отправлялся на подпись к Вышинскому. Нередко протоколы подписывались их заместителями — М. П. Фриновским или Г. К. Рогинским. В «шапке» протокола также указывалось, по какой операции рассматриваются материалы. В июле 1938 года для ускорения процедур осуждения Ежов дает разрешение командированному в ДВК Фриновскому рассматривать вместе с прокурором края «альбомы» по «национальным операциям», выносить приговоры на правах ОСО по делам об арестованных женах «врагов народа» и другому «антисоветскому элементу», инициирует работу в ДВК Выездной сессии Военной коллегии Верховного Суда СССР.

После подписания протокола на места уходила его заверенная копия вместе с сопроводительным письмом 8-го отдела ГУГБ (или 1-го спецотдела НКВД после января 1938 года).

После получения протокола начальник местного подразделения НКВД СССР отдавал распоряжение коменданту о приведении решений о расстреле в исполнение. После чего осужденные расстреливались, о чем составлялся акт. Выписки из акта подшивались в архивно-следственное дело осужденного.

Нередко существование сразу нескольких «особых» органов, совещаний и порядков осуждения вводило в заблуждение работников НКВД на местах, которые составляли выписки для архивно-следственных дел.

При осуждении не к расстрелу, а по второй категории (лишение свободы и высылка), о порядке оформления приговоров сообщалось дополнительно. Существование альбомного порядка осуждения скрывалось, поэтому решение оформлялось Особым Совещанием, существование которого было общеизвестным.

В сентябре 1938 года были образованы особые тройки для рассмотрения дел на арестованных в порядке приказов НКВД СССР № 00485 и др. («национальные контингенты»). Тройки заменили альбомный порядок.

Особое совещание при МГБ

После окончательного разделения НКВД СССР на НКВД и НКГБ (переименованы в министерства МВД и МГБ соответственно), параллельно существовало два особых совещания при каждом из министерств. В 1946 году Особое совещание МГБ СССР состояло из секретариата и 3-х отделений, в штате было 50 чел. Прежде всего, ОСО занималось рассмотрением дел, в которых содержались сведения, связанные с методами работы органов МГБ.

Дела, расследуемые органами госбезопасности, по традиции отправлялись на рассмотрение ОСО (что нарушало основное законодательство о подсудности). Обвинительного заключения в данном случае добиться было проще, чем в судах. Поскольку подобный порядок рассмотрения не предполагал вызова свидетелей и защиты, само следствие, как правило, велось поверхностно и необъективно, приобщались к делу лишь такие документы и показания, которые говорили против обвиняемого, опуская все то, что хотя в какой-либо мере оправдывало или смягчало его вину.

Существующая сейчас практика привела к тому, что за последние годы значительная часть дел, расследуемых органами государственной безопасности, в нарушение основного законодательства о подсудности направлялась органами МГБ не в судебные органы, а в Особое Совещание при МГБ СССР, где, при упрощенном рассмотрении дел, работники центрального аппарата и местных органов МГБ легко добивались вынесения приговоров даже по делам, до конца не дорасследованным.
Такое положение породило у значительной части работников следственных аппаратов органов МГБ безответственное отношение к расследованию дел о государственных преступлениях. По многим делам следствие проводится поверхностно и в ряде случаев необъективно; не вскрываются с должной полнотой преступления, вражеские связи арестованных и не уделяют должного внимания сбору бесспорных доказательств вины преступника.

Из письма С. Д. Игнатьева И. В. Сталину об Особом Совещании при МГБ СССР, 28 декабря 1951 г.
Яковлев А. Н., Кокурин А. И., Петров
Н. В. Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. М.: МФД, 2003

Указом от 26 ноября 1948 года «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдельные районы Советского Союза в период Отечественной войны» на Особое совещание было возложено рассмотрение дел об этих побегах, за которые Указом установлено наказание 20 лет каторжных работ (они не применялись со времен царского времени).

Особую роль ОСО МГБ сыграло в 1948–1950 годах, когда стали хватать всех «повторников» (бывших узников с 58-й ст., кроме контрреволюционной агитации 58–10) и оформлять на бессрочную ссылку, она же «вечное поселение». Как правило, новых дел на них не заводили, а осуждали по прежним делам, с коммунистической убеждённостью назначая второе наказание за преступление, по которому осужденный уже отбыл срок.

После смерти Сталина Президиум ЦК КПСС 12 августа 1953 года утвердил постановление о ликвидации Особого совещания при Министре ВД СССР, а 1 сентября 1953 года утвердил Указ Президиума ВС СССР «Об упразднении Особого совещания при Министре ВД СССР».

Владимир Кантовский, узник Внутренней тюрьмы на Лубянке
Владимир Кантовский, узник Внутренней тюрьмы на Лубянке
Из истории Внутренней тюрьмы

В инструкции по управлению Внутренней тюрьмой управделами особого отдела ВЧК от 29 марта 1920 года говорилось: «Внутренняя (секретная) тюрьма имеет своим назначением содержание под стражей наиболее важных контрреволюционеров и шпионов на то время, пока ведется по их делам следствие, или тогда, когда в силу известных причин необходимо арестованного совершенно отрезать от внешнего мира, скрыть его местопребывание, абсолютно лишить его возможности каким-либо путем сноситься с волей, бежать и т. п.».

Внутренняя тюрьма находилась во внутреннем дворе здания на Большой Лубянке, 2, в здании бывшей гостиницы страхового общества «Россия». Многие мемуаристы вспоминали паркетные полы в камерах.

Среди известных заключенных Внутренней тюрьмы на Лубянке были Владислав Андерс, Николай Бухарин, Рауль Валленберг, Осип Мандельштам, Борис Пильняк, Лев Разгон, Сидней Рейли, Борис Савинков, Наталья Сац, Ольга Адамова-Слиозберг, Александр Солженицын, Зоя Федорова, Янош Эстерхази и др.

Из книги «Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки»

Для нужд ВЧК-ОГПУ в здании на Лубянке необходимо было иметь камеры для содержания задержанных. Так здесь с 1920 года появилась Внутренняя тюрьма. Это название она получила из-за того, что находилась во внутреннем дворе дома. В плане она похожа на большую римскую цифру «I». Первоначально тюрьма занимала два этажа внутренней части дома cтрахового общества «Россия», которые на рубеже 1920–1930-х годов были надстроены четырьмя этажами с гладкими стенами и небольшими квадратными оконцами. Обычная камера имела размеры семь шагов в длину и три шага в ширину. Вдоль стен — четыре железные кровати, столик, табурет, полка. Дополняли картину небольшое, «в крупную клетку» окно с наружными жалюзи, дверь с глазком и закрывающимся снаружи оконцем для передачи тюремной пайки да круглосуточно горящая электрическая лампочка в углублении над дверью.
<…> По принятым нормам, любое подобное учреждение должно было иметь прогулочные дворики. Однако использовать имеющиеся внутренние дворики дома на Лубянке было невозможно: они представляют собой узкие длинные колодцы, лишенные нормального освещения. К тому же известную трудность представляло бы конвоирование задержанных. Решая эту проблему, архитектор А. И. Лангман поступил весьма находчиво: он разместил шесть прогулочных дворов с высокими стенами и прямоугольником неба вместо потолка на крыше здания. Узников поднимали сюда на грузовом лифте или вели лестничными маршами — отсюда и родилась легенда о глубоких подвалах Лубянки.
Существует и другая легенда. Для того чтобы узники не могли перестукиваться друг с другом, используя «тюремный телеграф», внутренние стены тюрьмы имели внутри ничем не заполненные полости, которые якобы обнаружили при сломе некоторых из них спустя несколько десятилетий. Но здесь перед нами явное преувеличение. Действительно, при строительстве здания А. И. Лангманом был использован ряд интересных технических приемов. В частности, перегородки между внутренними помещениями были специального звукоизолирующего типа, как сообщает техническое описание, «внутри фибролит на растворе между брусками, с обшивкой с обеих сторон тесом, толем и со штукатуркой по драни и рогоже известково-алебастровым раствором». При этом в ряде мест звукоизоляция была усилена двумя внутренними слоями фанеры. Но техническое описание уточняет, что подобная звукоизоляция была установлена в основном в стенах служебных кабинетов руководства и ряде других мест, не относящихся к тюрьме. Как видим, и речи нет о специальных пустотах. Но легенда появилась не на голом месте.
Решая проблему звукоизоляции кабинетов, А. И. Лангман обратил внимание на уязвимость вентиляционных каналов, скрытых в стенах. Поэтому он установил вместо обычных жалюзи вентиляционных отверстий специальные гипсовые решетки с применением за каждой особых звукоотражателей в скрытой камере. Очевидно, именно на них и наткнулись рабочие при ремонте здания.
Ходят и другие легенды, в частности, о расстрелах заключенных, а зафиксированная кем-то с высоты птичьего полета вентиляционная труба во дворе здания дала основание злым языкам говорить о существовании здесь крематория дл сжигания жертв. Но все это не более чем выдумка, так как в отличие от других Внутренняя тюрьма с самого начала организовывалась как типичный изолятор, куда заключенных доставляли для допросов и «профилактических» бесед с руководителями оперативных мероприятий и следователями, а в отдельных случаях и с высоким начальством.
За всю историю Внутренней тюрьмы отсюда не было побегов. Наибольшую нагрузку она несла в 1930–1950-е годы, когда в стране разворачивался маховик политических репрессий, от которого пострадали и сотрудники советской разведки и контрразведки. О тех, кто являлся узником тюрьмы в эти годы, свидетельствуют сохранившиеся учетные журналы регистрации заключенных Лубянской (Внутренней) тюрьмы. В них отмечались дата прибытия в тюрьму, номер ордера, по которому прибывал задержанный, его фамилия, имя, отчество, порядковый номер, опись и номера квитанций, дата и основание убытия из тюрьмы; последняя графа — куда выбыл. Она в основном заполнена пометками: Бутырская и Лефортовская тюрьмы. Иногда встречается запись — освобожден.
В камерах Внутренней тюрьмы в разное время содержались: <…> Б. В. Савинков, английский разведчик С. Рейли, <…> Н. И. Бухарин, Л. Б. Каменев и Г. Е. Зиновьев, <…> В. Э. Мейерхольд, исполнительница русских народных песен Л. А. Русланова, джазовый трубач-виртуоз и композитор Эдд Рознер, <…> маршалы М. Н. Тухачевский и В. К. Блюхер, немецкие и японские пленные генералы, шведский дипломат Р. Валленберг и другие известные личности.
По данным на 1936 год в тюрьме имелось 118 камер, рассчитанных на 350 мест; 94 из них были одиночными (на 1–4 человек) и 24 общими (на 6–8 человек). Имелись кухня, душевая, дезокамера, вещевой и продуктовый склады, библиотека с почти 5 тысячами книг. Поскольку тюрьма с самого начала предназначалась лишь для предварительного заключения, карцеров и комнаты свиданий в ней предусмотрено не было. Позднее, после смерти Сталина, тюрьма быстро пустеет. В середине 1950-х годов действующими оставались всего 66 камер, а вскоре большинство из них вместе с прогулочными дворами были переоборудованы под кабинеты. Сейчас тюремное здание и вовсе не узнать. Кроме кабинетов сотрудников в нем разместились две столовые с подсобными помещениями. И только шесть камер напоминают о бывшей тюрьме.
Последним заключенным Лубянки стал американский летчик-шпион Гарри Фрэнсис Пауэрс.

Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. М., 1999

Схема Лубянской тюрьмы. Фото: архив Общества «Мемориал»

Схема Лубянской тюрьмы

Истребитель ВТ-11

Аббревиатура «ВТ» (Внутренняя тюрьма) дала название модели самолета, спроектированной заключенными специалистами в первые годы функционирования шарашек. Самолет ВТ-11 (более известный как истребитель И-5) был спроектирован командой авиаконструкторов из ЦКБ-39 под руководством Д. П. Григоровича.

Модель первого опытного ВТ-11

Разработка истребителя длилась два месяца. При этом тюремная администрация запрещала проводить продувки моделей и другие виды испытаний в лабораториях ЦАГИ (которыми управлял А. Туполев, ставший впоследствии «заключенным специалистом» ЦКБ-29), МВТУ, Военно-воздушной академии. Конструкторы могли рассчитывать только на свой опыт и те материалы, которые им разрешалось получать из некоторых организаций. 

28 марта 1930 года утвердили полноразмерный макет, а уже 29 апреля летчик Б. Л. Бухгольц поднял в небо первый опытный экземпляр самолета с обозначением ВТ-11, опередив плановые сроки. Стремительность процесса работы, по-видимому, во многом объяснялась имевшимся у Григоровича и Поликарпова заделом уже готовых подходящих конструктивных решений, найденных ранее.

Успешные испытания и запуск истребителя в серийное производство способствовало освобождению и вознаграждению коллектива заключенных специалистов. 

Воспоминания о Внутренней тюрьме Александра Зеленого

Из воспоминаний Александра Максимовича Зеленого:

Арест 23.05.1938. Лубянка.
Возле камеры № 47 меня остановили. Открыли дверь, и я вошел в камеру. Стояла железная кровать, на ней матрасик и покрыта серым одеялом. Небольшой столик-тумбочка. В углу бачок, закрытый крышкой. Вот и все оборудование. <…> Я подсчитал шаги в камере: было вдоль 4 небольших шага, поперек 3. <…> Окно было высоко. На окне был козырек, и я мог, прижавшись к окну, увидеть кусочек неба. <…> Настал новый день. <…> Принесли хлеб 600 граммов, два кусочка сахару, чай. Вот и весь завтрак.
Обед состоял в первый день из жидковатого супа с двумя кубиками размером в кв. см мяса и каши из перловой крупы. Во второй день суп был с треской и каша из чечевицы. На ужин та же каша, что и в обед.
<Ведут на допрос>
Вышли в основное помещение МВД. Вся лестничная клетка и колодез, где ходит лифт, забраны в густую железную сетку, так что сброситься в лестничный ствол и разбиться не было возможности.
Ежевечерно примерно в 10–11 вечера вызывали и в часа 5–6 возвращали в камеру. Второй допрос не был похож на первый. <…> Он <следователь> встал и начал ходить по кабинету. Зашел сзади и схватил меня за волосы. <…> Быстро нагнув голову к столу, он начал стучать моей головой по столу, приговаривая: «Думай головой, а не ж…». <…> И начал считать удары: раз, два, три и т. д. до 50, равномерно ударяя головою об стол. Второй рукой держа меня за плечо. <…> Снова равномерные удары головой об стол. Снова 50 ударов. «Ну? Что ты ломаешься, заставляешь меня быть невежливым». <…> «Ну что же, придется еще помочь твоей дурацкой башке». Снова удары, снова счет: раз, два. В голове шум. Боль становится не так чувствительна, а он все считает, уже 100. Я начинаю плохо слышать, он все стучит. <…> «Я расколю сегодня твою дурацкую башку». Он снова схватил меня за волосы и снова удары головой об стол… Я временами терял сознание… Я пришел в себя тогда, когда следователь совал мне в рот стакан с водой. Голова была мокрая. <…> Вдруг сильный удар в голову. <…> В руках у следователя было пресс-папье с мраморною плиткою. <…> Удар последовал за ударом. Голова покрылась шишками. Так с перерывами до утра, часов в 5 меня увели в камеру. <…> Я потерял слух. <…> Кроме того, у меня терялось чувство равновесия и я валился на бок. <…> В камеру вошла женщина-врач со старшим надзирателем. <…> Она осмотрела голову. Проломов нет. <…> Есть прорывы верхнего покрова кожи.
С небольшим изменением шли еженочные допросы. Испытал я «стойки» и другие, как говаривал следователь Морсков, физические методы допроса. Менялись следователи, но не менялись методы допроса, правда, вместо стола головой стучали об стену. Вместо стойки сидка не меняя позы.
Какие только методы не предпринимали (Л. 56) следователи. Делали и так. Рядом допрашивали женщину, и вдруг она кричит, да так, что волосы становятся дыбом. <…> А следователь тут же говорит: «<…> Ведь это твоя жена орет. Это ее допрашивают о тебе».
<Начальник следственного отдела избил так, что отбил почку, которую автору вырезали уже в Магадане. — см. л. 61>
Бок и низ живота все еще болел. Я мочился кровью. <…> на допросы меня не вызывали около 3-х недель. После вызвал меня на допрос молодой какой-то, незнакомый следователь. <…> — Не хотите писать — ну что же, не надо. Это ваше дело. <…> Расскажите лучше о себе, начиная с детства. — Это что, надо для допроса? <…> — Нет, это не для допроса. Это чтобы занять время. Да и интересно послушать вас. <…> Принесли чай и бутерброды. Он угощал меня. <…> Вдруг он мне говорит: «Вы покричите немного, так, посильнее. Вроде вам больно, а то за мою беседу мне может влететь». Я кричал. Потом мы снова с ним разговаривали. <…> Он дал мне пачку папирос и меня отвели в камеру. Так продолжалось около недели…
<Попытка повеситься, успели вынуть из петли>
На другой день меня куда-то повели. Раздели до белья. Босым опустили в каменный цементный мешок. Объявили, что за попытку самоубийства я наказан на 10 суток строгого изолятора. <…> Вся моя «жил. площадь» состояла максимум 1 кв. м. Посредине стоял на одной ножке вделанный в пол круглый табурет, очень маленький. Вверху горела лампочка. Было очень холодно. <…> Но я забыл самое главное. Меня из Внутренней тюрьмы перевели в Бутырскую, и я сидел в каменном мешке в Бутырской тюрьме. <…> Хлеба давали только 300 граммов в день. Один раз стакан тепловатой воды, на другой день жидкой баланды. Было холодно и голодно.

Архив Общества «Мемориал». Ф. 2. Оп. 1. Д. 64

Воспоминания о Внутренней тюрьме Александра Зуева

Александр Никанорович Зуев. 1939 год.

Большая комната в полуподвальном этаже, куда нас привели, называлась «собачником». Отсюда шло распределение по камерам.
В нашей камере был паркетный пол. Каждый день нам давали щетку, чтобы натирать его до блеска, хотя блеск этот был никому не нужен и не виден. Камера была тесно заставлена железными койками казенного образца. Оставался только узкий проход у самой стены, где не разошлись бы и двое.
День и ночь под потолком горела многосвечная лампа, так как единственное окно во двор было наглухо закрыто железным колпаком, открытым только сверху.
— Чтобы удобнее было возносить молитвы господу богу, — острили мы по поводу этого изобретения.
Дьявольская таинственность нас окружала. Днем и ночью в тюрьме стояла полная тишина. Разговаривать разрешалось только вполголоса. Каждую минуту бесшумно поднималось веко «глазка», и мы чувствовали на себе долгий проверяющий взгляд.
<…> После ужина начинались вызовы.
Щелкал в камере замок и в камеру входил коридорный.
— На «ке»? — шепотом спрашивал он, заглядывая в бумажку.
— Котляровский.
— К следователю!
Вызванные входили в коридор. Там уже ожидали «попки» — сопровождающие из следственного корпуса.
Останавливались у высоких железных ворот — за ними был следственный корпус. На лестничной площадке дежурный записывал фамилию заключенного в книгу, отмечал время и…
Мы попадали в другой мир. Здесь было много света, в коридорах цвели малиновые дорожки ковров, сильно пахло одеколоном, сновали туда-сюда щеголеватые лейтенантики. <…>
Мы поражались языку наших следователей. Они в совершенстве владели жаргоном уличной шпаны, точно проходили специальные курсы. Густая, отборная матерщина висела в воздухе следовательских кабинетов.
В нашей камере из рук в руки переходил однотомник Пушкина — я выписал его из тюремной библиотеки. Наше сверхбдительное начальство, видимо, не предполагало, что под невинным заглавием «Капитанской дочки» в наши руки попадает совершенно крамольный материал. Недаром на этой странице было столько следов прилежного изучения — подчеркнутых ногтем слов и фраз и еле приметных знаков восклицания.
Практика «конвейера». («Конвейером» называли здесь круглосуточные допросы без сна и отдыха. Менялись следователи, а допрашиваемый стоял за загородкой, пока держали ноги.)
…Нам не давали бумаги. Даже у папирос, которые мы покупали в тюремном ларьке, обрывали мундштуки. Отбирали обертки конфет. <…>
По тюремному уставу, висевшему на стене, прокурор должен был регулярно посещать нашу камеру. Мы его не видели. Не раз пробовали вызвать его через тюремное начальство — он не приходил.
Панфилова перевели к нам из Бутырской тюремной больницы. Время от времени на него нападали приступы тяжелого кашля, сотрясавшие все его тощее тело.
<…> Я спросил, как он попал в больницу.
— Не знал простого правила, — сказал он, — когда тебя бьют тяжелым пресс-папье меж лопаток, при каждом ударе надо делать резкий выдох. А я делал наоборот. Слишком поздно получил добрый совет.
Следователи часто пугали нас:
— Отправлю в Лефортово — там заговоришь.
Красный цвет не любили в тюрьме, за красный цвет преследовали. Все вещи красного цвета отбирали при обыске. Даже спарывали метки на белье, если они были сделаны красными нитками.
Мы долго недоумевали, чем вызвана эта неприязнь начальства к красному цвету. Объяснение пришло неожиданно. В форточку залетела муха. <…> …это была особенная гостья — за ней тянулась красная шелковинка. Кто-то посылал нам привет!
<…> К задней лапке ее кто-то умудрился подвязать тонкую нить.
В тусклых буднях нашей камеры это было целым событием. <…> Кто-то из товарищей подбадривал нас из другой камеры: — Держитесь, не сдавайтесь!..
<…> Говорили, что одно время в тюремном дворе немало летало таких мух с красными вымпелами.
Накануне революционных праздников тюремная администрация устраивала строгие обыски в камерах.
Мы тоже готовились отмечать Октябрьскую годовщину. <…> Хоть нас и обыскали перед праздником, красный цвет нам удалось сохранить. При очередной выписке из ларька кто-то получил горбушку сыра с красной корочкой. Обыскивавшие не додумались, что обыкновенный этот сыр может быть употреблен в политических целях.
Острым ногтем Сумбат сумел вырезать из красной корочки несколько звездочек и посадил их на деревянные шпильки из расщепленных спичек.
<…> Прикрепив к груди звездочки, мы сели за стол и поздравили друг друга с великой годовщиной.
<…> И Сумбат запел «Интернационал». Он пел «про себя», не открывая рта. <…> Один за другим к нему пристали и мы.
<В качестве наказания двое заключенных были лишены выписки из ларька на месяц>.

Архив Общества «Мемориал». Ф. 2. Оп. 1. Д. 68

Август 1968 года

После демонстрации 25 августа 1968 года, 5 сентября того же года в ЦК КПСС было отправлено письмо, в котором сообщалось о демонстрации с перечислением имен участников. 11 октября, сразу после оглашения приговоров, туда же было отправлено письмо главы КГБ СССР Ю. В. Андропова, министра внутренних дел СССР Н. А. Щелокова и генерального прокурора СССР Р. А. Руденко. Как рассказывает правозащитный деятель и историк Александр Даниэль:

У власти были непонятки — что делать с [протестами]? [Ведь] всё это происходит на фоне Праги. Совершенно понятно, что если всё это пустить на самотёк, то в следующий раз на площадь выйдет на пятьдесят человек, а пятьсот, а еще через какое-то время и пять тысяч. Где-то, забегая немножко вперед, где-то в 74-м, начале 75-го года, когда была провозглашена политика разрядки напряженности, и в связи с этим в Политбюро кто-то раздумывал, не мешают ли репрессии, проводимые КГБ, проведению этой идеи. Был, видимо, какой-то запрос к товарищу Андропову, тогда еще не члену политбюро, но кандидаты в члены и уже председателю КГБ в течение ряда лет. И по-видимому, в ответ на какой-то такого рода запрос, судя по стилистике этой записки в ЦК, составленной Андроповым, он пишет удивительный текст. Он интересен тем, что дает некоторую статистику арестов, сравнивая со статистикой арестов в Хрущёвское время. Вы чё, ребят, он там за два года арестовал столько, сколько мы за десять лет. А вы там говорите про оттепель и заморозки. Но интересно даже не это, интересна мысль, которую он в нескольких фразах формулирует. Примерно следующее, я ее пересказываю своими словами: нас спрашивают, не слишком ли много мы арестовываем. Отвечаю, пишет Андропов своим шефам в Политбюро, мы арестовываем не слишком много и не слишком мало, мы арестовываем ровно столько людей, сколько нужно, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Эта ключевая мысль, что ситуацию должен держать под контролем, я думаю, что она преследовала Юрия Владимировича [Андропова] всё время. Ну, человек, который был послом в Венгрии в 56-м году, я думаю, у него были свои представления о том, как ситуация выходит из-под контроля. <…> Он был неглупый человек. В конце концов, история поставила эксперимент. Андропов прекрасно понимал, что свобода и советский строй в основах своих несовместимы. А вот Горбачев так не думал. Ну и кто оказался прав? Сахаров так не думал. Кстати говоря, Сахаров действительно, судя по его работам, верил в то, что можно в рамках советского строя, в рамках социалистического строя развивать свободу, свободу и право. Но Сахаров с Горбачевым оказались неправы, а Андропов прав. Дело кончилось в 91-м году, очень быстро этот строй, как только была допущена свобода, этот строй рассыпался. Другой вопрос, а если бы эту свободу начали давать уже в конце 60-х годов, так же точно сверху, как пытался Горбачев, дозировано, может быть, это было бы еще более мирно… <…> Андропов считал, что [диссидентское движение] подрывает [существующий строй], что можно допускать [его] только дозировано и всё время контролировать ситуацию, чтобы она не приобрела лавинообразный характер цепной реакции. Но вообще, мне кажется, что все они, и Юрий Владимирович [Андропов] в том числе, растерялись от появления этого, совершенно нового, феномена. Какой у них был опыт? Вообще, у советской власти какой опыт? Борьба с политическими конкурентами. Борьба с политическим инакомыслием внутри собственной партии. Просто разнузданный террор направо и налево, не глядя, в кого, куда. Подавление попыток политического подполья, всякие подпольные кружки, которых много было в 40-е годы в послевоенный период, в 50-е годы тоже полно было этих молодежных всяких подпольных организаций. С этим они успешно справлялись. Но то, что случилось во второй половине 60-х, было для них абсолютно ново и неожиданно. Не подпольное, и даже не политическое в основном, протестное движение. Вот с ним они не знали, как справляться.

Интервью с Александром Даниэлем, 6 августа 2015 г.

Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. М.: Изд-во объединения «Мосгорархив», АО «Московские учебники и картолитография», 1999
Пихоя Р. Г. Советский союз: история власти, 1945–1991. М., 2000
Лубянка. ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917-1960: Справочник / Сост. А. И. Кокурин, Н. В. Петров; ред. Р. Г. Пихоя. М., 1997.
Лубянка: ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917-1991. Справочник / Под. ред. акад. А. Н. Яковлева; авторы-сост.: А. И. Кокурин, Н. В. Петров. М., 2003.
История сталинского Гулага. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: Собрание документов в 7 томах / Т.2. Карательная система: структура и кадры / Отв. ред. и сост. Н. В. Петров. Отв. сост. Н. И. Владимирцев. – М. 2004.
Мозохин О. Б. Право на репрессии: Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918-1953). М.: Кучково поле, 2006