Квартира Маяковского. «Новый ЛЕФ»

Адрес: г. Москва, пер. Маяковского, д. 13/15 (ранее — Гендриков пер., д. 13/15)

«Дом Маяковского» в Гендриковом переулке

«Дом Маяковского» в Гендриковом переулке. Фото: PastVu

Квартира

Маяковский получил четырехкомнатную квартиру в Гендриковом переулке в 1926 году, и сразу же прописал к себе Осипа и Лилю Брик. Квартира тотчас стала одим из центров культурной жизни столицы, местом собраний ЛЕФа, а с 1927 года — уже «Нового ЛЕФа», на которые и был приглашен Шаламов. После смерти Маяковского и в результате ходатайств Лили Брик в 1936 году в доме был открыт музей Маяковского и библиотека его имени. Шаламов в этой связи писал:

Оказывается, Лиля Юрьевна Брик, обиженная молчанием советской печати о Маяковском в течение пяти лет — после пятидесятилетия, летом в 1935 году, написала Сталину письмо. Тогдашний муж Лили Юрьевны, В. Примаков, бывавший у Сталина с докладами по военным делам — он был командующим войск Приморья, — взялся передать заявление-жалобу Лили Юрьевны лично Сталину. В заявлении было написано, что Маяковский забыт, решение о прославлении его памяти не выполняется — прощу, верю и так далее.
Вот на этом-то заявлении Сталин и написал собственноручно следующий текст:
«Т. Ежову. Маяковский — лучший, талантливейший поэт нашей советской эпохи. Равнодушие к его памяти — преступление. И. Сталин». Николай Иванович Ежов, хорошо известный в русской истории по 1937 году, тогда, в 1935 году, был секретарем ЦК. Таким образом, известность Маяковского родилась между двумя кабинетами — Сталина и Ежова.

Варлам Шаламов. Русские поэты ХХ века и десталинизация

Вид Гендрикова переулка. «Дом Маяковского» — справа

Вид Гендрикова переулка. «Дом Маяковского» — справа. Фото: PastVu

В 1967 году в ЦК было принято решение о переносе музея в здание на Лубянке, и музей в переулке Маяковского был закрыт.

Шаламов и ЛЕФ

Две девушки, встреченные в Ленинской библиотеке, увлекли Шаламова в лефовский кружок. Там он познакомился с Николаем Асеевым, Осипом Бриком, Владимиром Маяковским, Сергеем Третьяковым и другими участниками Левого фронта искусств.

В своих воспоминаниях Шаламов довольно резко отзывается о «Новом ЛЕФе», но при этом многие из его собственных выводов о поэтическом языке и о методах «новой прозы» проникнуты идеями ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка) и выросшего из него ЛЕФа. Это касается и приемов «монтажа» в шаламовской прозе, и способов подачи материала в «Колымских рассказах». Шаламов признавал: «Свою литературную биографию я числю с лефовских кружков 1928 года».

Маяковский и Брик в квартире в Гендриковом

Маяковский и Брик в квартире в Гендриковом. Фото: shalamov.ru

Филолог Елена Михайлик отмечает: «Революция в литературе, о которой столько говорили теоретики ЛЕФа, свершилась. Появилась модель порождения текстов, на каждом уровне представляющих собой срез материала — и, более того, являющихся успешной (иначе читатели не воспринимали бы насквозь литературные шаламовские тексты как документ) проекцией материала на сознание аудитории. Вероятно, этот переворот мог осуществиться и на иной теоретической базе — но вышло так, что при всем отторжении, при всех противоречиях инструментарий, терминологию, систему координат, саму возможность поставить проблему Шаламову дал именно ЛЕФ».
Более того, отталкиваясь от идей Брика и Романа Якобсона, Шаламов выстроил собственную теорию русской рифмы. Статья Шаламова «Звуковой повтор как поиск смысла» на эту тему была даже опубликована в 1976 году в сборнике «Семиотика и информатика», но прошла там почти никем не замеченной.
ЛЕФ стал той школой, в которой оттачивался собственный талант Шаламова — оттачивался через отторжение.

Шаламов о кружке в Гендриковом переулке и «Новом ЛЕФе»

В 1927 году я послал несколько своих стихотворений в «Новый ЛЕФ», чья программа вызывала у меня симпатию, и неожиданно получил большое личное письмо от Н. Н. Асеева.
Н. Н. Асеев и есть тот человек, который всерьез оценил мои стихи. По ряду обстоятельств мне не пришлось завязать это знакомство, поддержать эту переписку. Но примерно через год — вне всякой связи с Н. Н. Асеевым и его письмом — я попал в лефовский кружок, которым руководил О. М. Брик, в Гендриков переулок, и познакомился с одним из художников, бросившим искусство ради журнализма, — Волковым-Ланнитом, тем самым, что написал сам книгу о Родченко, автором большой работы «Ленин в фотоискусстве».
Это было время горячих споров, горячих действий, время раскола «Нового ЛЕФа». В этом расколе я был на стороне С. М. Третьякова, а не Маяковского.
<…>
В тридцатые годы написано мною более сотни стихотворений: стихи эти не сохранились. Недавно дочь моих прежних знакомых напомнила о стихотворении «Желтый пепел мимоз», о котором я давно забыл.
Кроме желания постичь чудо искусства или тайны мастерства в литературных кружках того времени, литература того времени привлекала меня потому, что очень хотелось знать, какую жидкость наливают в черепную коробку поэтов — что это за люди? Как становятся поэтами? Кто стал поэтом?
Это был главный вопрос, привлекший меня в Гендриков переулок к Маяковскому и Асееву, и на Малую Бронную к Третьякову, и на Солянку, 12, где занимался Сельвинский.
Разочарование было полным.

Маяковский и Брики

Маяковский и Брики. Фото: reitingi.ge

Лефовские собрания, кружки, которыми руководил Брик (автор интересных, оригинальных работ по исследованию ритма и синтаксиса русского стиха) — автор работ основополагающих, как и все работы ОПОЯЗа, как работы Андрея Белого, Брюсова), превращались в обыкновенный балаган, где каждый приглашенный должен был выводить на стол заранее заготовленные пошлые остроты, ругань по адресу Блока — ранняя традиция сражений Маяковского, и ругань по адресу Сельвинского — шла война с конструктивистами, и младшая братия подтаскивала снаряды к метателям копий.
Все это производило очень странное впечатление. Кто грубее, кто хулиганистее сострил — тот и победил на сегодняшнем вечере. Бриковский кружок был балаганом.
Недавно в «Правде» было описание какого-то хулигана, выступающего по американскому телевидению и отвечающего на вопросы зрителей и слушателей в хулиганской, оскорбительной форме. Тут нет ничего нового… Именно такая хулиганская форма ответов на литературных вечерах в лицо своему не столь хулиганскому противнику — просто более щепетильному, а не менее находчивому — и составляла содержание бесед Маяковского с публикой на лефовских литературных вечерах.
Остроты эти готовились заранее, и свой вклад всегда делали участники литкружка.
Позднее я задал себе вопрос: как могли так вести себя дома вожди лефовского движения? Ведь новички, неофиты, не остроты приходят слушать, а приходят потому, что их беспокоит что-то в коренных вопросах искусства, в вечных вопросах жизни.
Если поэт самое важное время оставляет для себя, — а в кружке, с молодежью, только отдыхает, острит и развлекается, то такой поэт забывает о впечатлении, которое неизбежно остается у всех людей, посещающих Гендриков переулок не для острот.

Варлам Шаламов. Кое-что о моих стихах

«Занятия» кружка меня поразили. Все вымученно острили, больше всего насчет конструктивистов. Брик поддакивал каждому. Наконец шум несколько утих, и Брик, развалясь на диване, неторопливо начал:
— Сегодня мы собирались поговорить о станковой картине. — Он задумался, поблескивая очками. — Впрочем… моя жена недавно приехала из Парижа и привезла замечательную пластинку «Прилет Линдберга на аэродром Бурже после перелета через Атлантический океан». Чудесная пластинка. — Завели патефон. — Слышите? Как море! Это шум толпы. А то мотор зарокотал. Слышите выкрики? А это голос Линдберга.
Пластинка, безусловно, заслуживала внимания.
В таком роде были и другие занятия «Молодого ЛЕФа».
<…>
В Гендриковом переулке и не пахло ранним футуризмом, обсуждались самые современные проблемы, от участников «Молодого ЛЕФа» требовалась не верность футуристической и лефовской традиции, а способность изготовлять оружие для современного литературного боя, подавать патроны и пистолеты старшим для поражения конструктивистских силуэтов при появлении бегущего оленя. Никакой другой роли для молодежи тут и не ждали. Что осталось от Брика, от тогдашнего вождя левых в живописи, в литературе, в архитектуре? Ленинская библиотека хранит немного карточек — его оригинальных и законченных работ после 1917 года. «Евгений Базаров», «Иван Грозный», «Камаринский мужик», либретто опер — все это самая обыкновенная халтура. Есть кое-что и более серьезное. «Непопутчица», например (1932 г.), которую ЛЕФ выдавал за классику лефовской прозы. «Непопутчица» — это сценарий на вечную тему роковой женщины со всеми атрибутами западного детектива, вплоть до переодевания. И, наконец, целый ряд изданий, которыми закрепилось место Брика возле Маяковского: «Школьный Маяковский», «Альманах с Маяковским», «Певец революции» и т. д. Конечно, Брик издал «Облако в штанах», этим и интересен, если пользоваться словами Маяковского. Но только ли этим? Брик много работал для кино, для первых лет кино, был редактором, соавтором ряда сценариев, но только ли это? Брик был автором ряда интересных работ, напечатанных в сборниках ОПОЯЗа, «Ритм и синтаксис» в «Новом ЛЕФе» — это работа ценного характера. Идеи структурной поэтики Лотмана в большей мере перекликаются с работами Брика, только во времена Брика не было вычислительной машины. «Непопутчица», которую предъявили когда-то ЛЕФы в качестве если не образцовой, то экспериментальной, истинно лефовской прозы, была литературной подделкой невысокого уровня. Немудреной очередной комбинацией на тему женщины. «Непопутчица» с ее роковой женщиной-вамп была подражательством Западу и беспомощной <литературно>. «Непопутчица» никаких барьеров не брала, а скакала в хвосте многочисленных западных фильмов, на «Непопутчицу» нельзя было поставить. Второй опыт — биографический — был еще слабее.
— Подождите, подождите, — сказал Брик, выходя из-за стола, — вы заглянули ему в глаза, — сказал Брик, обращаясь к Волкову и помахивая офтальмоскопом.
— На самое дно, на самое дно.
— Да не пишу я никаких стихов, — вмешался в спор я.
— Вот мы сейчас проверим, — сказал Брик и сел на свое место, положил на стол офтальмоскоп, и офтальмоскоп оказался обыкновенной лупой, поблескивал, впрочем, не хуже офтальмоскопа. — Ну, прочтите что-нибудь свое.
— У меня нет ничего своего.
— Ну, прочтите чужое.
— Пушкина что-нибудь?
— Нет, Пушкина здесь не надо. Прочтите кого-нибудь из современных поэтов.
— Багрицкий годится?
— Годится.
Я прочел «Стихи о поэте и романтике», которые ходили тогда по рукам.
— Вот видите, подвывает, под Есенина работает. Нет, нет, пишет стихи, да и Багрицкого — наизусть. Нет, нет, пишущим стихи сюда вход воспрещен.
— Он исправится, Осип Максимович, — сказал Волков-Ланнит.
— Но смотрите, вы за него отвечаете. Как только увидите строчку этой отравы, сейчас же мне сообщите, и вон, вон.

На одном из следующих занятий, посвященных станковой картине, почему она плоха и все-таки бессмертна, Брик вышел из-за стола, долго отцеплял брюки, зацепившиеся за какой-то гвоздик на письменном столе. Письменный стол был невелик, сам Брик был невысок, помятый диван, на котором мы сидели, стоял чуть не впритык к столу хозяина, на стене не было книжных полок, и крошечная этажерочка под рукой хозяина прижималась к столу, едва давая место одному стулу впритык. Вот и весь кабинет, весь кружок «Молодого ЛЕФа» в Гендриковом переулке. Пять-шесть человек, а может быть, три-четыре человека, оставивших одежду в прихожей. Из прихожей было две двери. Прямо, в кабинет Брика, где и сидели, и направо, где была столовая, маленькая, тесная, низкая, но не темная, и из столовой две двери: одна в спальню хозяев, другая в комнату Маяковского, низкую, тесную, узкую, но все же отдельную комнату. Вообще весь Гендриков производил впечатление тесноты, малости, узости. После смерти Маяковского Брик жил в Спасопесковском вместе с Примаковым, там было гораздо больше воздуха и движения. ЛЕФ как литературная группа имел еще одну загадку, один парадокс. Никто не был столь предан принципиальной «левизне» в то время, как Брик, не натаскал столько камней для строительства здания нового искусства, никто не боролся столь энергично со стихами, как Брик. И при расколе, при закрытии «Нового ЛЕФа» Брик остался со стихами, манифест РЭФа подписали Маяковский, Асеев, Кирсанов, Брик, Лиля Брик и Кассиль. В «Новом ЛЕФе», вне РЭФа, остались все остальные во главе с новым редактором Сергеем Михайловичем Третьяковым, здесь были Шкловский и Перцов. Правда, это был арьергардный бой, «Новый ЛЕФ» вскоре закрыли, «Левый фронт» не оправдал надежд правительства.

Варлам Шаламов. Двадцатые годы

«Я назвал бы Асеева гением»...

Уже тяжелобольным человеком в доме инвалидов в 1980 или 1981 году Шаламов продиктовал эти стихи И. П. Сиротинской, вспоминая свое знакомство с «большими поэтами». Отдельных воспоминаний об Асееве Шаламов не написал.

Отдавал предпочтенье Асееву,
Я входил в его порт звуковой.
Это пальцы Асеева сеяли
Драгоценную зернь предо мной.

В кухне Черного принца накормленный,
Захлебнувшись на слове «гурман»,
Я копировал горло у горлинок,
Сыпал зерна в дырявый карман.

И сейчас, в предпоследнем движении,
Поднимая прощальный сигнал,
Я назвал бы Асеева гением,
Если б Бог на меня не ворчал.

Николай Асеев

Николай Асеев. Фото: kursk.monavista.ru

Сергей Соловьев