Институт мировой литературы им. А. М. Горького (ИМЛИ)

Адрес: г. Москва, ул. Москворецкая, д. 11 (в 1932–37 годах); с 1937 года — ул. Поварская, д. 25

Открытый в 1932 году к 40-летию творческой деятельности Максима Горького, этот институт считался одним из самых прогрессивных высших учебных заведений СССР. Многие студенты и преподаватели ИМЛИ были арестованы и репрессированы.

Институт мировой литературы. Ул. Воровского (Поварская), 25. 1958 г. Фото: PastVu

Институт мировой литературы. Ул. Воровского (Поварская), 25. 1958 г. Фото: PastVu

Наум Коржавин

Наум Коржавин

Открытый в 1932 году к 40-летию творческой деятельности Максима Горького, этот институт считался одним из самых прогрессивных высших учебных заведений СССР. Многие студенты и преподаватели ИМЛИ были арестованы и репрессированы. В 40-х годах в лагерях сидели Аркадий Белинков, исследователь творчества Юрия Олеши и Юрия Тынянова, поэт Наум Коржавин.

В 1960-е годы в институте работали Юлиан Оксман — автор статьи «Доносчики и предатели среди писателей и ученых», разоблачающей преступления ученых и писателей-сталинистов, продолжавших играть видную роль в литературной и общественной жизни, а также Андрей Синявский, с именем которого связывают начало диссидентского движения в СССР.

Из следственного дела Наума Коржавина

Поэт Наум Коржавин (наст. фам. Мандель) был арестован в конце 1947 года, когда он был студентом ИМЛИ. Он провел около восьми месяцев в изоляторе МГБ и в Институте им. Сербского. В результате он был осуждён постановлением ОСО МГБ и приговорён к ссылке по статьям как «социально опасный элемент». Осенью 1948 года он был выслан в Сибирь, в 1951–1954 годах отбывал ссылку в Караганде. В 1954 году, после амнистии, Наум Коржавин вернулся в Москву. А в 1956 году он был реабилитирован и восстановился в ИМЛИ.

Выдержка из протокола заседания экспертной комиссии Института им. Сербского, созданной для определения политической направленности творчества Коржавина (Манделя).

Во многих стихотворениях автор касается темы борьбы с врагами советской власти, проведенной в 1937 году органами государственной безопасности.
Автор вспоминает об этом с чувством страха и ужаса. Так, например, в «Стихах о детстве и романтике» он пишет:

«И я смотрел с неприязнью и лютью
И я поверить не умел никак
Когда насквозь неискренние люди
Нам говорили речи о врагах…
…………………………………………………..
И мне тогда хотелось быть врагом».

/черная тетрадь, стр. 8/

В стихотворении «Из неудавшейся поэмы» автор пишет:

«Да! не забыт и до сих пор он
В проклятьях множества людей…
Метался ночью черный ворон
Врагов хватая и друзей

Шли обыски и шли собранья
Шли сотни вражеских клевет
Им обеспечено заране
Участье власти и привет»

/черная тетрадь, стр. 29/

В арестах 1937 года автор видит причину нашего отступления в начале Великой Отечественной войны:

«Они начало отступленья
От Белостока до Москвы»

/черная тетрадь, стр. 29/ […]

Внимание автора упорно возвращается к теме измены… в стихах нет сочувствия изменникам, но само обращение к этим темам носит характер чего-то навязчивого. […]
На основе всего вышеизложенного, Комиссия считает, что стихотворения Манделя носят черты двойственности и неуравновешенности.
В отмеченных выше стихах выражены пессимизм, безысходность, неверие в творческое дело партии; автор навязчиво возвращается к мыслям об арестах 1937 года. Стихотворения эти безусловно вредны и способны оказывать разлагающее влияние на окружающих. […]

г. Москва, 5 апреля 1948 года

Архив Мемориала. Ф. 1. Оп. 4. Д. 2636

Воспоминания Генриха Горчакова

[…] Литературный институт Союза писателей, что примостился на Тверском бульваре. В нем я и полных двух лет не провел: с конца 1942-го и с захватом начала 44-го. […] Первой ласточкой в Литинституте было дело Аркадия Белинкова — двадцатидвухлетнего студента-дипломника, спустя десятилетия известного историка литературы и писателя. […]
Студенты Литинститута были, конечно, почти на сто процентов здоровым советским коллективом. Ну что там гнилая кучка склонных к эстетству и формализму, поддавшихся тлетворному влиянию Запада!.. Но почему-то смертельно боялись, что эта кучка вмиг разложит весь здоровый коллектив… […] «Гром» в «большой литературе» отозвался эхом в Литинституте. Судьба Аркадия была предрешена, и 29 января 1944 года он был арестован. Восемь лет по решению ОСО за антисоветскую агитацию — лагеря — второй лагерный срок… В 1956 году на волне борьбы с культом личности Аркадия вернули из лагеря. Он успел прославить свое имя книгой о Юрии Тынянове, пытался выпустить книгу об Олеше. […]
Следующим оказался я. Но уже с предварительной обработкой на собраниях, с исключением меня из комсомола и из института. Руководитель Союза писаталей от ЦК Д. Поликарпов устроил дирекции института разнос: «Развели тут крамолу!..»
17 апреля 1944 года я был арестован и получил восемь лет за антисоветскую агитацию и намерение создать антисоветскую группу. Сиблаг — колымский Берлаг — бессрочная ссылка на Колыме… И только в 1963 году — реабилитация.
«Вещественные доказательства» моих преступлений: мой диплом — роман «Одиннадцатое сомнение», социально-политический очерк, дневники — КГБ мне вернуло в мае 1990 года. […]
Секретарь комитета комсомола института Гриша Левин, который раньше громил меня за мои «сомнения»… теперь пламенно требовал исключить Ингала за его формалистический роман и из комсомола, и из института. Но первокурсники пожалели наивно-благородного Жору, возроптали против Левина и постановили: за роман объявить строгий выговор, но в институте оставить — за талантливость. Но «тайные охранители» дотянулись и до него, и в январе 1945-го Жору арестовали. Он получил восемь лет по статье 58, пункт X, часть 2-я, и пункт XI. […]
Борю Штейна и Надю Рашееву арестовали в волну 49-го — 50-х годов, и просидели они недолго. […]
В Мариинских лагерях я встретил еще двух студентов с младшего курса — Леню Савичева и Сережу Козлова-Куманского. […] В октябре 1944 года был арестован за принадлежность к антисоветской группе совсем молоденький — семнадцатилетний — Боря Пузис. […] Последним из тех, о ком я знаю, был арестован Платон Набоков. Он пришел в институт после фронта, был ранен. Арестовали его в феврале 1951 года за участие в антисоветской группе.

Горчаков Г. 
Газета «Куранты» от 5 ноября 1993 г. № 212 (727)
Архив Мемориала. Ф. 1. Оп. 2. Д. 612
 
Аркадий Белинков

В 1944 году среди студентов ИМЛИ прошла волна арестов. Первым 30 января был арестован 22-летний Аркадий Белинков. Спусковым крючком к аресту послужил роман «Черновик чувств», который Белинков собирался защитить в качестве дипломной работы.

«Черновик чувств» был написан весной-летом 1943 года и решительно не вписывался в официальный канон советской литературы. В романе нет обязательных для того времени патриотических высказываний и фраз, героизации, описания подвигов советских военных, в нем вообще игнорируется все военное, бытовое, советское. Автор «Черновика чувств» утверждал, что «в книгах интересны только слова и самые разнообразные положения их»[1]. Главные герои — двое влюбленных — живут вне какой бы то ни было, а тем более социалистической действительности:

Темно было поразительно. Неба не было. Был светлый шар вокруг нас радиусом в метр. Шар передвигался вместе с нами и от дыхания становился то несколько больше, то сжимался.

Белинков А. Черновик чувств // Звезда, СПб, 2000. С. 10

В годы студенчества Белинков развивал новую теорию литературы, которую «апробировал» на «Черновике чувств». Белинков назвал ее «необарокко» и открыто противопоставлял соцреализму. На допросе в НКГБ он так описывал эту теорию:

Летом 1943 года у себя на дому Рашеевой [Надежда Рашеева — однокурсница Белинкова] я говорил о том, что после войны должна произойти перемена в советской литературе. На смену марксистским взглядам на литературу придет мною задуманная «теория» необарокко <…> Я создал «теорию необарокко», отрицающую современную советскую художественную литературу и доказывающую, что литература находится… независимо от социально-экономической действительности. По этой моей «теории» литература должна быть аполитична. В литературе, говорил я, главное форма, а не содержание.

Из следственного дела № 71/50. Протокол допроса Аркадия Белинкова

Белинков рассматривал историю литературы как историю борьбы стилей, считал, что настоящая литературная жизнь должна протекать в направлениях, кружках, школах. Он был убежден, что писатель имеет право на отражение существующей реальности в той же мере, как и на любой вымысел, что в системе повествования допустимы любые абстрактные темы. На страницах романа Аркадий (реальный молодой человек) прогуливается по дождливой Москве, с Литературой (явление, вымысел), персонифицированной в образе Марианны Рысс — студентки ИФЛИ, позже — жены математика Бориса Шабата.

Не только несоответствие «Черновика чувств» официальным правилам советской литературы, но и несоответствие образа жизни Белинкова официальным нормам поведения в советском обществе, вероятно, послужило причиной его ареста. Во время войны, в 1943 году, Белинков, с детства болевший миокардитом и поэтому освобожденный от фронта, организовал у себя на квартире на Малой Бронной литературный кружок, куда приходили студенты Литературного института, ИФЛИ, Московского университета. Там же состоялась читка романа — Наталья Яблокова-Белинкова, ссылаясь на протокол следствия утверждает, что текст был прочитан 250 людям. Белинков носил бородку, хорошо и стильно одевался, буквально «давил» однокурсников своей эрудицией и интеллектуальностью.

Вот как описывает Белинкова-студента его однокурсник Генрих-Горчаков Эльштейн:

С бородкой, с длинными волосами, в галстуке, в шляпе, в костюме от портного, в узконосых туфлях — всё в нем ладно пригнано. Длинные музыкальные пальцы, бледное узкое лицо, которое оттеняли вороной отлив волос, чернота дорогой роговой оправы очков и большие темные глаза, в которых таилась бездонная восточная грусть. Его легко было представить на знаменитой башне Вячеслава Иванова. Ну, что я по сравнению с таким аристократом — плебс, в поношенной гимнастерке, в грубых солдатских ботинках, в очках-жестянках… Разумеется, воспринял я его настороженно. <…>
Вот характерный диалог с каким-топервокурсником-ифлийцем:
— Вы пишете стихи? Вы — поэт?
— Собственно говоря…
— А вы не стесняйтесь. У нас так принято — кто пишет стихи, тот называется поэтом.
— Пишу стихи, но главным образом — кино…
— А какие стихи вы пишете?
— Довольно сложные. Но они выходят у меня из ритма…
— Это что же, не свободный ли стих? Вы это пишете от неумения или нарочно?
— Нет, я мог бы иначе, но тогда это был бы не я…
— А как вы относитесь к современной поэзии? Суркова вы любите?
— Да, очень, особенно теперешнего.
— А Пастернака?
— Мне он нравится за рифмы <…>
Среди интеллектуальных мальчиков ходила такая игра: за пятнадцать вопросов угадать задуманное имя великого человека. Аркадий справился за шесть…»

Горчаков Г. «Век-волкодав» и Аркадий Белинков

По воспоминаниям Горчакова, Аркадия Белинкова исключили из комсомола и арестовали быстро, без предварительных проработок на собраниях комсомольских активистов и открытого порицания в студенческой среде. 5 августа 1944 года Белинков был приговорен Особым совещанием при НКВД СССР к 8 годам исправительно-трудовых лагерей за «контрреволюционную агитацию». Вслед за Белинковым был арестован и осужден на 8 лет ИТЛ и сам Горчаков, а позже — т.н. группа «необарокко» — студентов-единомышленников Белинкова, в которую входили Надежда Рашеева, Борис Штейн и Георгий Ингал. Последний погиб в лагере в 1951 году.

Больное сердце спасло Белинкова от лагерной каторги. В заключении он работал сначала фельдшером, а затем руководил театральными постановками. Благодаря занимаемым в лагере должностям, он имел возможность пользоваться письменными принадлежностями. Так ему удавалось продолжать писать в лагере. В 1950–1951 годах Белинков написал три антикоммунистических памфлета — «Россия и черт», «Человечье мясо» и «Роль труда».

Свои политические памфлеты («Россия и черт», «Человечье мясо», «Роль труда») он… прятал… в жестянки, которые зарывал в землю. Одному человеку, ближайшему лагерному другу, он доверил свою тайну. И именно ближайший лагерный друг донес на него в оперчасть. Три банки консервированной литературы обошлись Белинкову в новый двадцатипятилетний срок. Но Аркадий Викторович вспоминал, что на него произвел впечатление не столько срок, сколько торжественное сожжение у него на глазах всех трех рукописей. Таково было продолжение литературной карьеры Белинкова.

Даниэль А. Карьера Аркадия Белинкова

На Белинкова было заведено новое дело, и 28 августа 1951 года он был приговорен к 25 годам лагерей. Однако на волне реабилитации в 1956 году он вышел на свободу.

В 1960-х Белинков опубликовал две книги, посвященные творчеству Юрия Тынянова[2] и Юрия Олеши[3]. Помимо литературоведческой составляющей в них отчетливо звучит мысль о противостоянии тоталитарного государства интеллигенции, о прогибании писателя под государственный режим. После публикации первых двух глав книги о Юрии Олеше в журнале «Байкал», редколлегия была разогнана, номера со статьей Белинкова были изъяты из обращения, а в советской печати появились статьи с резкими политическими обвинениями в адрес автора.

В июне 1968 года Аркадий Белинков, получив разрешение на поездку в Венгрию для лечения, бежал с женой через Югославию в США. Он умер в Нью-Хейвене спустя два года после побега — 14 мая 1970.


[1] Яблокова-Белинкова Н. Слово об Аркадии Белинкове

[2] Белинков А. Юрий Тынянов. М, 1965

[3] Белинков А. Юрий Олеша. Сдача и гибель советского интеллигента. М., РИК «Культура», 1997

Елена Ильзен (Грин)

Елена Алексеевна Ильзен (Грин) родилась в 1919 году. Ее отец вышел из партии в 1928 году в знак протеста против проводимой ей политики. Арестовали его много позже, в 1937 году, и расстреляли, а его жену, мать Елены, сослали в лагерь на 5 лет.

Елену исключили из медицинского института, но в 1940 она смогла поступить в Литературный институт. Ей пришлось оставить учебу, чтобы зарабатывать на жизнь: на ее попечении осталась младшая сестра. В 1947 году ее 18-тилетняя сестра была арестована, а вскоре была арестована и Елена. Ее осудили на 10 лет лагерей около Воркуты. После смерти Сталина и досрочного освобождения она окончила Сыктывкарский педагогический институт, и еще на 2 года осталась в Сибири. Она смогла привезти к себе 14-тилетнюю дочь, дожидавшуюся ее в Москве.

После возвращения в Москву дом Елены Ильзен-Грин стал одним из мест сбора инакомыслящих: здесь записывал песни Галич, работал Шаламов, приходили Пинский, Копелев, Ахматова и др.

Утро нашей родины

Травка зеленеет, солнышко блестит…
Заутра казнь…

Врач

К врачу двоих ввели,
Раздели, одели и увели.
Врач сел под картиной «Утро нашей родины»
Заполнять форму:
«Легкие норма, сердце норма,
К расстрелу годен»
Вымыл руки,
Подкололся морфием прямо сквозь брюки.
Поспать бы поспеть
Пока к тем двоим позовут констатировать смерть.

Вышка

Из серых досок нестроганых,
На серых ногах-сваях
Стоит скворешня строгая, кажется вот-вот зашагает.
Это не жилье человечье,
В нем нельзя ни спать, ни обедать,
Но человек там торчит вечно,
Глазеет на мои беды.
Ничто-то ему не любо,
Он караулит меня, узника.
Ничего, не горюй, ты, в шубе!
Всякий труд одинаково почетен в Советском Союзе!

Е. Ильзен (Грин)
Архив Мемориала. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1938

 
Архив Мемориала. Ф. 1. Оп. 4. Д. 2636
Архив Мемориала. Ф. 1. Оп. 2. Д. 612
Белинков А. Черновик чувств // Звезда, СПб, 2000