Институт истории науки и техники АН (ИИНиТ) / Институт этнографии АН им. Н. Н. Миклухо-Маклая

Адрес: г. Москва, ул. Фрунзе (Знаменка), д. 10

Институт истории науки и техники Академии наук был создан в 1932 году в Ленинграде. В 1936 году институт был переведен в Москву, а менее чем через два года ликвидировал. Закрытию учреждения предшествовал арест и расстрел основателя института Н. И. Бухарина и директора института Н. Осинского. Неофициально учреждение впоследствии называли «репрессированным институтом».

Институт этнографии Академии наук был открыт в 1933 году в Ленинграде, а в 1943 году переведен в Москву. Как и специалисты в области других гуманитарных наук, этнографы и этнологи сталкивались как с ограничениями в свободном выборе тематики и методологии своих исследований, так и с прямыми репрессиями.

 
Знаменка, 10. Современный вид (в 1930-х гг. к зданию было надстроено 2 этажа). Фото: liveinmsk.ru

Знаменка, 10. Современный вид (в 1930-х гг. к зданию было надстроено 2 этажа). Фото: liveinmsk.ru

Ленинградский период ИИНиТ

Институт истории науки и техники Академии наук был создан в 1932 году на основе Комиссии по изучению истории знаний (КИЗ) по инициативе ее председателя Н. И. Бухарина. Комиссия по изучению истории знаний, в свою очередь, имела давнюю историю: она была создана под руководством В. И. Вернадского в 1921 году и продолжила историографические исследования, начатые Комиссией по изучению русской науки во главе с А. С. Лаппо-Данилевским еще до революции в 1916 году.

Создание специализированных научно-исследовательских институтов для каждой области знания в начале 1930-х годов стало основной формой организации научного труда, так как находилось в соответствии с основными тенденциями времени: плановым хозяйством и централизующим принципом устройства всех сфер общественной жизни. Первоначально институт размещался в Ленинграде.

В первой половине 30-х годов многие гуманитарные научные и учебные учреждения подвергались чисткам, реорганизациям и изменениям, и в это время «история науки и техники и соответствующий институт оказались для целого ряда талантливых ученых-историков, особенно старшего поколения, своего рода нишей, где можно было применить свои знания, исследуя и в то же время развивая новую для них область деятельности» (Дмитриев А. Н. Институт истории науки и техники в 1932—1936 гг.).

На момент основания института в нем работало всего 7 научных сотрудников. В дальнейшем к ним присоединилось большое количество ученых, работавших по договору, которые впоследствии могли переходить и в штат. Значительная часть сотрудников ИИНиТ принадлежала к ученикам профессоров «старой школы». Ученым секретарем института был М. А. Гуковский, ученик знаменитого медиевиста, профессора Петроградского университета И. М. Гревса. (Гревс был отстранен от работы в университете с середины 1920-х годов до середины 1930-х, в это время его ученики, будущие сотрудники ИИНиТ, — М. А. Гуковский, М. А. Тиханова, И. И. Любименко, Е. Ч. Скржинская — посещали кружок на дому у профессора). Гуковский привлекал к работе института многих историков-медиевистов из круга О. А. Добиаш-Рождественской. С институтом сотрудничали бывший ректор Петроградского университета историк Э. Д. Гримм и член-корреспондент АН СССР монголовед Н. Н. Поппе, специалист по истории хозяйства И. М. Кулишер.

М. А. Гуковский. Фото: Wikipedia

М. А. Гуковский. Фото: Wikipedia

Среди историков техники больше было, наоборот, не старых специалистов, а тех, кто закончил вузы в начале 30-х годов. Некоторые из них были обладателями драматичных биографий, характерных для эпохи: например, сотрудник института П. П. Забаринский, родившийся в семье крупных черниговских помещиков, после революции стал беспризорником и в конце 1920-х годов работал молотобойцем в киевском трамвайном депо, а затем закончил рабфак ЛГУ и занялся историей техники.

С весны 1933 года институт выпускал периодическое издание «Архив истории науки и техники» и другие публикации. На страницах влиятельного журнала того времени «Под знаменем марксизма» публикации института характеризовались неодобрительно: как проникнутые «жеманным академизмом» и «жалкой эклектикой». Выпущенная под грифом ИИНиТ книга М. Я. Выгодского «Галилей и инквизиция» также встретила холодный прием официальной критики: автора обвиняли в апологетике папизма и загрязнении теоретического знамени пролетарского движения «заимствованиями из арсенала врага» (Дмитриев А. Н. Институт истории науки и техники в 1932-1936 гг.).

 
Обложка издания «Архив истории науки и техники». 1934. Вып. 3

Обложка издания «Архив истории науки и техники». 1934. Вып. 3

Непросто складывались отношения коллектива института с московскими историками науки, связанными с Комиссией по марксистской истории техники Коммунистической академии и Комитетом по высшему техническому образованию. Последние обвиняли сотрудников ИИНиТ в недостаточно марксистском характере их работ — несмотря на то, что многие сотрудники института, начиная с директора Бухарина, марксистами как раз были. «С одной стороны, самоаттестация своих трудов в качестве марксистских была в первой половине 1930-х гг. непременным условием сколько-нибудь самостоятельной работы в области историографии. С другой — было бы неверно списывать абсолютно все отсылки к марксизму в статьях ученых из ИИНиТ или их выпады в адрес буржуазной историографии науки и техники (у того же Гуковского, например) на давление времени или необходимую словесную мимикрию, которой вынужденно прикрывалась обычная академическая работа — хотя и это, безусловно, имело место. Марксистский социально-экономический подход к явлениям истории науки и техники мог быть значим для традиционных историков уже потому, что ставил развитие знаний и механизмов в связь с эволюцией общества, давая более широкую перспективу интерпретации науки и техники, чем объявленная „буржуазной“ методологически нейтральная чистая фактография истории науки» (Дмитриев А. Н. Институт истории науки и техники в 1932-1936 гг.).

Архив ИИНиТ: переписка с В. Н. Бенешевичем

В. Н. Бенешевич — выдающийся историк, специалист в области церковного права, византинист и палеограф, член-корреспондент РАН, заведующий библиотекой Государственной академии истории материальной культуры (1923–1927), главный библиотекарь и хранитель греческих рукописей отдела рукописей Публичной библиотеки в Ленинграде (1925–1928), секретарь Византийской комиссии АН СССР (с 1926 года), был арестован в 1928 году по обвинению в шпионаже в пользу Ватикана, Германии и Польши и приговорен к трем годам лагеря, а затем в 1930 году повторно арестован в лагере, привлечен к «Академическому делу» и отправлен в Ухта-Печерский лагерь. Во время ареста и обысков были уничтожены почти все результаты работы В. Н. Бенешевича по сбору древних рукописей.

В фондах ИИНиТ сохранились документы, которые свидетельствуют о том, что Бенешевич, находясь в лагере, предложил институту в марте и августе 1933 года разработку истории освоения производительных сил Ухтинского района и Печорского края в XVIII в. — тех мест, где он находился в заключении. Однако переписка М. А. Гуковского на эту тему с VII горным отделом ГУЛАГа ОГПУ, а также обращения в геологическую и Постоянную полярную комиссию АН не увенчались положительными результатами (СПбФ АРАН. Ф. 154. Оп. 1. Д. 61. Л. 120, 122; СПбФ АРАН. Ф. 154. Оп. 1. Д. 89. Л. 54, 63–66, 146).

Бенешевич был арестован снова 27 февраля 1937 года и обвинен в шпионаже (в связи с тем, что незадолго до ареста его крупная работа по византийскому праву была опубликована в Мюнхене). Он был приговорён к высшей мере наказания особой тройкой НКВД 17 января 1938 года и расстрелян, как и проходившие по тому же делу два его сына и брат.

Переезд института в Москву и его закрытие

В середине 30-х годов стало очевидным, что Академия наук не будет закрыта. В 1934 году было принято постановление СНК СССР о ее переводе в Москву: Академия наук должна была стать еще одним символом сосредоточения имперской власти в столице. Коммунистическую академию, на которую в 20-х годах возлагались большие надежды, напротив, решено было ликвидировать. 7 февраля 1936 года было принято постановление о закрытии Комакадемии и передаче ее институтов в Академию наук со специальным пунктом о включении Комиссии по марксистской истории техники в состав ИИНиТ (Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) — КПСС. 1922–1991 / 1922–1952. Сост. В. Д. Есаков. М., 2000). Однако тут же, в 1936 году, было принято и решение о переводе ИИНиТ (как и других академических институтов) в Москву, задуманное как прелюдия к закрытию института.

В Москве институт разместился по адресу: ул. Фрунзе (Знаменка), 10 — в бывшей усадьбе Лепешкиной. Здание было построено в 1888–90 годах по проекту архитектора Б. В. Фрейденберга. В 1930-х годах здание было надстроено двумя этажами.

 
Знаменка, 10.  Современный вид. Декор второго этажа. Фото: Wikipedia

Знаменка, 10.  Современный вид. Декор второго этажа. Фото: Wikipedia

Вследствие перевода института в Москву многие сотрудники оказались уволенными, а проекты и публикации — свернутыми. Так, показательна история с рукописью Т. И. Райнова «Ломоносов и наука мануфактурного периода», которая была забракована внешним рецензентом — будущим дважды лауреатом Сталинской премии В. В. Данилевским — за принижение вклада Ломоносова по сравнению с западной наукой (АРАН. Ф. 154. Оп. 4. Д. 65. Л. 177–180).

Адрес и описание института в справочном издании Академии наук «Календарь. Справочник» (М.: Издательство Академии наук СССР, 1938). Фото: Российская академия наук

Адрес и описание института в справочном издании Академии наук «Календарь. Справочник» (М.: Издательство Академии наук СССР, 1938). Фото: Российская академия наук

Драматичной оказалась и судьба Музея истории науки и техники, который был задуман еще в рамках КИЗ, а затем проектировался институтом. В работе по комплектации музея принимали активное участие сотрудники института, а под его экспозицию были выделены залы митрополичьих покоев Александро-Невской лавры (которые, однако, требовали дорогостоящего ремонта). В связи с переводом Академии наук в Москву экспонаты музея в 1939 году были переданы в Ленинградское отделение Института истории, а с началом Великой Отечественной войны — в Государственный Эрмитаж. Таким образом, работа по систематизации экспонатов и подготовке концепции экспозиции пошла насмарку, и идее открытия в Ленинграде специального музея по истории науки и техники не суждено было реализоваться. 

Свернут был в 1935 году также проект строительства Дворца техники в Москве, инициатором которого был Н. И. Бухарин  (Морозова С. Г. Утопии XX века: Проект Дворца Техники СССР // История науки и техники. 2004. № 8).

Первый директор института Бухарин был арестован 27 февраля 1937 года и был одним из главных обвиняемых на процессе по делу «правотроцкистского блока» (процессе Бухарина-Рыкова). Он был приговорен к высшей мере наказания 13 марта 1938 года и через два дня расстрелян на полигоне «Коммунарка».

В мае 1937 году на общем собрании Академии наук СССР ее непременный секретарь академик Н. П. Горбунов говорил в докладе:

Перестройка Академии наук СССР, однако, тормозилась вредительской деятельностью врагов народа, орудовавших на самых различных участках науки… Врагам удалось провести в Академии наук и в бывшей Комакадемии большую подрывную работу, дезорганизовавшую ряд научных институтов… Это сказалось… в Почвенном институте, директор которого Полынов, недавно назначенный Президиумом Академии, оказался участником контрреволюционной организации. Одно из основных контрреволюционных гнезд было в Институте истории науки и техники, который возглавлял Бухарин…

Цит. по: Тугаринов И. А. «Великий перелом» и геохимия

 

Действующий директор ИИНиТ, в прошлом первый председатель ВСНХ, — экономист, а также партийный функционер Н. Осинский (настоящее имя В. В. Оболенский ) — был арестован 13 октября 1937 года. В марте 1938 года он был привлечен как свидетель к процессу  Бухарина-Рыкова . Осинский был приговорен к расстрелу в списке «Москва-центр . Список № 1» от 20 августа 1938 на 313 чел., № 197. Приговор был приведен в исполнение в тот же день на полигоне «Коммунарка».

Воспоминания С. В. Оболенской

Дочь Н. Осинского, С. В. Оболенская, вспоминает об аресте родителей:

В ночь на 14 октября 1937 года (все последующие, теперь уже 60 лет никогда не пропускала в памяти этот день!) я проснулась оттого, что мама села ко мне на кровать и положила руку мне на плечо. В комнате горел свет, казавшийся необычно ярким и голым, братья сидели в постелях и с непроизвольным тупым вниманием следили за действиями двух-трех человек, рывшихся в наших детских книгах. «Тихо, — сказала мне мама, — лежи тихо, папу и Диму арестовали». Я замерла, подавленная полупонятными словами, тоже села и принялась следить за обыском. Агенты вели его тщательно, не торопясь; пролистывали или перетряхивали каждую книгу и с удовлетворением разглаживали и складывали на столе попадавшиеся в книгах бумажки — записки, должно быть. Находки вызывали у них радость. Потом стали выдвигать ящики наших столов, перерыли в них все и завершили обыск тем, что, не предлагая нам встать, подняли на каждой кровати матрац с двух сторон — в головах и в ногах, проверяя, очевидно, не спрятано ли что-то и здесь. Мама сидела с каменно-презрительным выражением и, когда они вышли, встала, потушила свет и вышла из комнаты. Мы молчали немо. Я заснула.
В ту же ночь у Диминой жены Дины, три недели тому назад родившей сына, пропало молоко, утром она бродила по комнатам полуодетая, непричесанная, в слезах. Помню, мы с ней стоим в ванной, и она, еле сдерживая рыдания, говорит: «Как я любила песню „Широка страна моя родная“! Помнишь: „Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек“? А теперь…»
Дина рассказала мне: ночью мама, спавшая в своей комнате, на противоположном от папиного кабинета конце коридора, проснулась от вспыхнувшего в прихожей яркого света. Она выбежала туда полуодетая, не понимая, что происходит. К дверям вели отца. «Прощай! — крикнул он, — продавай книги, продавай все»! Некому было продавать да и нечего. Маму арестовали через три дня, отцовский кабинет опечатали в момент ареста, выносить что-либо из квартиры запрещалось. Те, кто пришел за отцом, вошли в квартиру без звонка, открыв дверь своим инструментом. Теперь они спешили увести его к лифту. Диму уже увели. Мама вошла в его комнату. Дина держала на руках малыша. «Екатерина Михайловна, — зарыдала она, — ведь Валериан Валерианович поможет Диме»? Она не знала, что арестовали обоих…
<…>
Наутро после ареста отца мама лежала с тяжелой головной болью и вставала только к телефону. Ответы ее были коротким, впрочем, телефон звонил все реже, реже и, наконец, умолк. Пришла бабушка Екатерина Нарциссовна, мамина мать, и Вера Михайловна, мать Дины. Жизнью руководила Настя. В школу мы в этот день не пошли.
Через три дня, в ночь на 17 октября 1937 года арестовали маму. Обыска не было. Она поцеловала нас, я ее никак не отпускала. «Вы же знаете, что я ни в чем не виновата, — громко сказала мама, когда с трудом расцепила мои руки на своей шее, — все выяснится. Я скоро вернусь!» Я плакала навзрыд, мальчики, как и три дня назад, молча сидели на кроватях.

Оболенская С. В. Воспоминания

Институт, прочно ассоциированный с именем своего первого директора, был ликвидирован 5 февраля 1938 года. Он получил неофициальное название «репрессированный институт».

Судьбы сотрудников института

Участь расстрелянных директоров напрямую не сказалась на судьбах его коллег (и бывших коллег): репрессии годов Большого террора затронули в основном партийных сотрудников института — Х. И. Гарбера, Я. М. Урановского, С. Ф. Васильева. Х. И. Гарбер, один из пионеров разработки проблем философии техники, которого обвиняли в «меньшевистском идеализме» (а также автор статьи против знаменитого философа и антиковеда А. Ф. Лосева) был расстрелян 4 ноября 1937 года. Расстрелян был и биолог Я. М. Урановский. О химике и философе С. Ф. Васильеве известно лишь то, что он погиб в заключении (Косарев В. В. Физтех, Гулаг и обратно). Бывший ученый секретарь института М. А. Гуковский был арестован по обвинению в контрреволюционной агитации уже в другую эпоху — десятью годами позже, в 1949 году, и провел пять лет в заключении.

Восстановление института

Правопреемником Института истории науки и техники считается Институт истории естествознания и техники РАН, который начал работу 22 ноября 1944 года в составе Отделения истории и философии АН СССР — Института истории естествознания. С 5 сентября 1953 года, после вхождения в его состав Комиссии по истории техники, было утверждено название нового отдельного института — Институт истории естествознания и техники. Изменение название («естествознание» вместо «науки») было связано с невозможностью восстановления прямой связи с ИИНиТ из-за того, что создатель института Бухарин был реабилитирован только в 1988 году.

Первый плакат с пропагандой проекта Дворца техники.«Построим Дворец Техники. Организуемый в Москве по решению ЦК ВКП(б) музейно-выставочный комбинат ЦМТ-ВПВТ — мощный рычаг технической пропаганды, боевой штаб по овладению командными высотами техники». 1932 г. Фото: Морозова С. Г. Утопии XX века: Проект Дворца Техники СССР

Первый плакат с пропагандой проекта Дворца техники.«Построим Дворец Техники. Организуемый в Москве по решению ЦК ВКП(б) музейно-выставочный комбинат ЦМТ-ВПВТ — мощный рычаг технической пропаганды, боевой штаб по овладению командными высотами техники». 1932 г. Фото: Морозова С. Г. Утопии XX века: Проект Дворца Техники СССР

Институт этнографии АН

Институт этнографии Академии наук был открыт в 1933 году в Ленинграде, а в 1943 году переведен в Москву. Сначала ему было выделено помещение по адресу: Волхонка, 14, это здание он делил с другими институтами. В 50-х годах институт переехал в здание на улице Фрунзе (совр. Знаменка), где также располагалось одновременно несколько учреждений. В начале 60-х годов институт переехал в просторное помещение на улице Дм. Ульянова, 19, вместе с Институтом археологии РАН. В 1990 году институт был переименован в Институт этнологии и антропологии.

Этнография, как и другие области гуманитарного знания, в советское время сильно пострадала. По данным А. М. Решетова, начиная с 20-х годов репрессии затронули около 500 этнографов и ученых смежных специальностей (Решетов A. M. Репрессированная этнография: люди и судьбы // Кунсткамера. Этнографические тетради. Вып. 4. СПб., 1994).

Ю. В. Кнорозов. Фото: s.057.ua

Ю. В. Кнорозов. Фото: s.057.ua

В Институте этнографии работал Ю. В. Кнорозов, расшифровавший письменность майя. Даже занимаясь таким далеким от актуальной политики и идеологии сюжетом, как древняя цивилизация майя, Кнорозов не чувствовал себя в безопасности:

Перевел я на русский язык книгу испанского миссионера Диего де Ланды <…> и к своему ужасу обнаружил, что у майя были и письменность, и армия, и административный аппарат, значит — у них было государство! А у Энгельса сказано, что майя достигли лишь состояния варварства. Попробуй в 1955 г. скажи что-нибудь против Энгельса, времена были еще сталинские! Сразу объявят «контрой» не только тебя, но и руководителя диссертации. Как быть? Мой куратор С. П. Толстов находит блестящий выход из почти безнадежной ситуации — Энгельс не владел всеми источниками по истории майя, поэтому Кнорозов не опровергает его, а вносит вклад в развитие марксизма!

Воспоминания Ю. В. Кнорозова. Цит. по: Кузьмин Я. В. Странствия на нити времени: Параллели и меридианы географа. Новосибирск, 2011

В своей диссертации Ю. В. Кнорозов доказывал наличие у майя фонетического письма, а советская историческая наука исходила из одобренного Энгельсом постулата Л. Г. Моргана, согласно которому в доколумбовой Америке не было государств и, соответственно, не могло быть письменности, которая возникает только в классовых обществах. Рассказывают, что на защиту диссертации Кнорозов отправлялся с «тревожным» чемоданчиком на случай возможного ареста. Знаменитый майянист смог побывать в Мексике, историей которой занимался всю жизнь, только в 1990 году: всю советскую эпоху он был «невыездным»

Ольга Лебедева
Ершова Г. Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М., 2007
Иванова Ю. В. Из истории Института этнографии (очень личные воспоминания) // Этнографическое обозрение. 2003. № 5
Корсун С. А. Ю. В. Кнорозов: штрихи к научной биографии